Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

заставил меня очнуться в три часа ночи. Еще до зари я выпила кофе и насытила молоком сонную Сару. Не отнимая от груди ее жадного ротика, я дотянулась до кипы книг на полу. В моих руках оказался «Пророк» Халиля Джебрана, и я прочла строки, которые в последний раз слышала от отца, слишком неискушенная, чтобы понять их смысл.

Мгновенье – и костяк моей тоски облепят пот и прах иного тела,

И нового меня надует ветром во чрево новой матери моей.

Прощайте обе – ты и наша юность,

Нам местом встречи был вчерашний сон: ты – пела,

Я ж, сирый, кирпичи твоей любви сложил – и получился минарет.

Теперь наш сон слетел, мечта разбилась, единственной заре не возвратиться.

Застигнутые полднем, мы очнулись и щуримся на беспощадный свет.

Нам предвечерье памяти осталось; кто знает, вдруг опять дано сойтись?

Тогда подхватим нить беседы давней, и песнь иная, скорбная, родится

Из уст твоих; а если суждено

И новое сплетенье наших рук во сне ином —

Иному минарету из них, как птице, устремляться ввысь.

В тот день я не развернула ни одну газету. Всегда находилась причина уклониться от известий, и всегда я за нее хваталась. Однако новость от восемнадцатого числа «месяца цветов» все-таки меня настигла.

На территорию посольства США в Бейруте въехал грузовик, начиненный взрывчаткой; шестьдесят три человека погибли, на порядок больше – получили ранения. Посольский дворик треугольной формы завален ошметками человеческих тел. Видео с места трагедии являли тех, кто выжил, кто в тумане контузии бродил по этому филиалу преисподней. Вот мужчина, побывавший в кровавой бане, рыдает, прислонясь к стене. Вот обнимаются двое, он и она, уверенные в гибели друг друга, но воссоединившиеся. Башни черного дыма встают из руин и бледнеют в небе; журналист Эй-би-си закашлялся и просит его извинить – а я знаю, чем именно он там дышит.

– Террористы напали на посольство США… – с хрипом вырывается из его глотки.

Мы с Элизабет несколько часов просидели перед телевизором как прикованные. Наши веки воспалены. Когда на экране появились заплаканные родственники погибших, когда к ним подступили журналисты, мое сердце взломало броню оцепенения, отозвалось на боль этих несчастных.

В тот же день, позднее, я лежала на диване, а Элизабет, любовно воркуя, кормила мою дочь детской смесью. Телевизор был выключен. Легкие занавески затрепетали от дыхания упрямого бриза, который словно хотел дать несколько минут безмятежности этому безумному дню. Плетистые розы – гордость соседки снизу – дотянулись до нашего окна, обрамляя его цветками. Сара смеялась – ложка не сразу попадала к ней в ротик, сначала она в руке Элизабет совершала вираж, а уж потом, с характерным жужжанием, шла на посадку. Я задала себе привычный вопрос: а не я ли должна кормить своего ребенка? И так же привычно стиснула челюсти, чтобы этот младенческий смех остался снаружи, не проник в серое безразличие моей души, где томилась в плену материнская любовь. Тем не менее я улыбалась, наблюдая милую сценку, рачительно заполняя внутреннюю тишину радостью тайной и неотразимой. Я не знала, что наш дом берут в кольцо агенты ФБР и ЦРУ, а также полицейские. Я пошла открывать дверь, надеясь, что на пороге увижу Юсефа, но сердце мое упало, когда взгляд напоролся на значки и нашивки.

– Вы Амаль Абульхеджа?

– Да, в чем дело?

– Нам надо поговорить с вами, – произнес симпатичный синеглазый парень в безупречном темном костюме и добавил, демонстрируя учтивость и профессионализм: – Если вы не возражаете.

Они все отличаются учтивостью и профессионализмом – это я выяснила позднее. А тогда в доме внезапно оказались шестеро агентов разом.

– Меня зовут Джек О’Мэлли, – начал синеглазый, но я его перебила, ведь само имя улыбнулось в моей душе.

– А я знала другого Джека О’Мэлли. Он был из Дублина. В ООН служил, курировал лагерь палестинских беженцев.

– Вам придется проехать с нами, – распорядился синеглазый агент сухим, не подходящим к имени тоном.

Я подчинилась без разговоров. Сару оставила на Элизабет, вышла из дома с группой агентов, чтобы несколько часов просидеть, пришибленной недоумением и предчувствием катастрофы, на металлическом стуле посреди тесной комнаты с голыми стенами.

– Мое имя Джексон; Том Джексон, мэм, – представился мрачный тучный мужчина. – У меня к вам ряд вопросов. Вы знаете этого человека?

На стол, нас разделявший, легла фотография; мои пальцы дрожали, когда я взяла ее. Это был Юсеф – во всяком случае, его лицо; но я никогда не замечала у брата такого желчного выражения. Глубокие тени вокруг глаз говорили о безжалостной решимости – той, которую я уловила в его голосе по телефону. И он состриг кончики усов, которые вощил и закручивал кверху, в которых хранил память о дедушке Яхье.

Да, это было лицо Юсефа, но ни в одной черте не проглядывал брат, известный мне с рождения.

– Это мой брат, – сказала я – и устрашилась ответа на вопрос, задать который было выше моих сил: «А почему вы спрашиваете?»

О’Мэлли, молча стоявший у голой белой стены, шагнул к столу, оперся на него, наклонившись так, чтобы в мои глаза проникла ярость его взгляда.

– Мы полагаем, это тот самый террорист, который взорвал наше посольство в Бейруте. Что вы можете нам сообщить?

Каждое колючее слово он выдавал с продуманной долей презрения. Я заперла рот на замок, вышвырнула ключ. Разумом я не верила этим людям; мое сердце отступило в зону вечной мерзлоты. Осознание, что они не лгут, было как взрыв, и невыносимую остроту получила каждая деталь в пределах этой тесной комнаты. Лампочка совершала едва уловимые покачивания, бил в ноздри дешевый лосьон после бритья, сопел простуженный нос, тяжко переступал с ноги на ногу громила следователь, похрустывал под его ботинками мелкий сор на нечистом плиточном полу – мои органы чувств реагировали буквально на все. Передо мной на столе оказалась записка – мятый листок, вырванный из школьной тетрадки, с почерком Юсефа, он прошел через множество рук, включая информатора, нанятого ЦРУ, прежде чем добрался до меня – той, которой был предназначен.

«Прости меня, Амаль. Время пришло. Пусть теперь они вкусят малую толику от терриконов той боли, которой они всю жизнь кормили нас.

Юсеф».

В течение следующих десяти часов я отвечала на вопросы и обвинения. Эти люди, вымотанные, должно быть, не меньше, чем я, оставались не удовлетворены моими показаниями.

– Да, я знаю,