Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Не стерпит он, поди, сих откровений бури…

Моя боль стала хронической, а между тем разум и тело Сары распускались, подобно бутонам – любуйся, но не вздумай трогать, – с каждым шагом, что она делала сквозь время.

В первые годы жизни Сары я была ей лучшей матерью, чем когда-либо после, и, по-моему, определенную роль тут сыграл наш дом.

В пригороде к северу от Филадельфии я купила полуразрушенный дом викторианской постройки и своими руками его отреставрировала, заполняя трудом и движением каждый потенциально свободный миг. На это ушло три года.

Боль притуплялась и даже порой совсем отпускала, когда я мазок за мазком, отрешившись от мыслей, красила стены или ошкуривала деревянные половицы. С дверей и перил я смела следы заброшенности – и мне открылась красота натурального дуба, с любовью обработанного давным-давно умершим столяром. Я избавила от грязи каждый уголок, и стал виден вкус к деталям неведомого архитектора. Я чистила, мыла, скребла. Я выложила стены плиткой, покрыла лаком полы. Я повесила шторы, заменила в окнах разбитые стекла, добавила света и заново сложила четыре камина. В творческом запале я невольно ослабляла бечеву, которой были накрепко перевязаны заскорузлые пласты утрат, освобождала от страха уголок в сердце. И тогда я брала на руки мою крошку Сару, и прижимала ее к груди, и читала ей на заре, как читал мне папа в далекие дни любви.

Перед рассветом я садилась в кресло-качалку, кем-то выброшенное и спасенное мной. Я устраивалась лицом к стеклянным дверям, что выходили на восток, и читала, пока над столетним кленом во дворике не поднималось оранжевое солнце. Не знаю наверняка, слышала ли Сара, как ее вынимают из кроватки; я возвращала ее, сонную, в тепло, под одеяльце, закончив читать и допив кофе, а сама ехала на работу. В часы бодрствования Сара всегда была с Элизабет. Отчетливо помню последнюю зарю, проведенную с ней за книгой.

Саре было два с половиной года. Держа на коленях ее, завернутую в одеяльце, я потянулась к стопке книг, и мне попался «Пророк» Халиля Джебрана. Опять же наугад я открыла книгу: передо мной был отрывок, который мы с Маджидом читали в тот вечер, когда узнали, что в моем чреве уже растет наше дитя.

Ваши дети – не дети вам. Они – сыны и дочери тоски Жизни по самой себе. Они приходят благодаря вам, но не от вас, и, хотя они с вами, они не принадлежат вам.

Вы можете дать им вашу любовь, но не ваши мысли, ибо у них есть свои мысли. Вы можете дать пристанище их телам, но не их душам, ибо их души обитают в доме завтрашнего дня, где вы не можете побывать даже в мечтах.

Вы можете стремиться походить на них, но не старайтесь сделать их похожими на себя. Ибо жизнь не идет вспять и не задерживается на вчерашнем дне.

Вы – луки, из которых ваши дети, как живые стрелы, посланы вперед.

Стрелок видит цель на пути бесконечности и сгибает вас своей силой, чтобы его стрелы летели быстро и далеко. Пусть ваш изгиб в руке Стрелка несет радость, ибо, как любит Стрелок летящую стрелу, так любит он и лук, остающийся на месте[27].

В лучах восхода, читая эти слова спящей дочке, я слышала в собственном голосе голос Маджида, и его пальцы касались моих волос, как в тот вечер. Маджид склонился надо мной, поцеловал меня в губы – подала знак с того света наша непрожитая любовь. Маджид был рядом, струился, подобно зачарованной реке, из которой мне уже не напиться, в которую не войти. О Маджид, мой вечный сон. Моя отнятая родина. Дом, который появляется в поле зрения, но остается недосягаемым.

Тоска охватила меня. Жажда повернуть время вспять, когда жизнь была полна, одержала надо мной верх. И я задержала дыхание, и стиснула зубы, запрещая себе вспоминать о любви и желать ее, и уложила Сару в кроватку с особой осторожностью, и отвернулась, и прежде, чем ехать на работу, стала ледышкой Эми в безупречном черном костюме.

Глава 38. Здесь, там и вон там

1987–1994

Вскоре словно сама земля не выдержала – вложила камни в ладони палестинцев, и трещины пошли по всему зловонному панцирю имперской победы. То была интифада, спонтанная вспышка после двадцати лет оккупации Израилем. Обездоленные встряхнулись под гнетом изгнания, и отголоски раздались в каждом палестинском сердце. Где бы ни прозябал тот или иной палестинец – он, прихватив палку и набрав камней, оказывался на улице. Израиль в ответ «ломал палестинские кости», следуя приказу своего премьер-министра Ицхака Рабина, который объявил опорами «силу, мощь и плеть».

Вот что Амаль прочла в статье Нормана Финкельштейна «Рассвет и падение Палестины»:

Израильская пресса и доклады правозащитников облекли плотью и напитали кровью сухую статистику. В выпуске «Готэма» от 1 апреля 1988 года излагается случай с десятилетним мальчиком, избитым во время допроса «до состояния отбивной». Солдаты «ничуть не переживали», даже когда позднее узнали, что ребенок был глухонемой и притом с особенностями развития. Газета «Котерет рашит» в выпуске от 13 июля 1988 года пишет об «исчезновении двадцати пяти детей» и угрозе тюремного заключения для родителей за то, что «беспокоят» армию, желая узнать, где их дети. Газета «Хадашот» от 19 августа 1988 года опубликовала три фото шестилетнего ребенка: малыш с завязанными глазами сидел в джипе. Заголовок гласил, что немало детей этого возраста будут удерживаться, пока за каждого не будет заплачен «выкуп» в размере нескольких сотен долларов. Увозимые дети часто мочились «от страха». В августе 1989 бюллетень для Израильской Лиги за права человека и гражданские права под заголовком «Преднамеренное убийство» сообщил, что израильские военные (предположительно, снайперы из «спецподразделений») целятся в палестинских детей – так называемых коноводов, число которых «растет».

«Тщательно выбранной» жертве обычно метили в голову или в сердце, так что смерть наступала почти мгновенно. Доктор Хаим Гордон из Израильской Ассоциации за права человека заявил о восьмилетнем ребенке, которого боевики пытали за отказ сообщить, кто из его товарищей бросал камни. Мальчика раздели донага, подвесили вниз головой и жестоко избили, после чего вытащили на крышу и усадили на самом краю. Так он сидел, пока не был освобожден (цитируется бюллетень Израильской Лиги за январь 1990 г.). 15 января 1990 г. «Хадашот» поместила репортаж о тринадцатилетнем мальчике, которого держали под арестом, предварительно переломав