Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

что дети спят, Худа прочитывала дополнительную молитву в довесок к произнесенным за день. То была попытка подластиться к Аллаху, дабы Он уж наверняка защитил ее детей, одарил их стойкостью, осиял милостью и мудростью Своей.

В эти часы Худа думала об Амаль, своей утраченной подруге; гадала – что же с ней случилось?

Амаль же продиралась сквозь время, и ее день был неотличим от многих других, минувших, давшихся с болью, далеких от реальности. Она зависла в точке, где сходятся безумие, тоска, любовь и ярость. Ее жизнь стояла не шевелясь в жуткой комнате, где стены перешептываются, порой являют хохочущих призраков Далии, но могут и вспыхнуть бешенством Юсефа. «Или моим собственным бешенством?» – думала Амаль. Эти стены выплакивали боль Юсефа и содрогались от ее собственной боли. Из их кольца Амаль не выглядывала, не разрывала петлю яростных, гневных голосов. Самой себе она была противна, в своем мире оставила только самое необходимое, пустоту покрыла панцирем страха и заняла позицию на вышке, высматривая, не приближаются ли враги, чтобы разрушить крепость и заполнить пустоту, – врагам же этим имена были боль, ярость и любовь. Амаль избегала родной дочери, старалась потушить танцующее пламя нежности с искрами упований.

О, этот милый голосок: «Мамочка, почитай мне, как раньше, когда я маленькая была!» Эта трогательная фантазия первоклашки: «Мамочка, я сама слышала в новостях: Зубная фея повышает цены». Амаль принимала эти дары, не в силах устоять перед их сладостью. Но крайне редко дарила что-то в ответ, и не из эгоизма, а из страха замарать чистоту Сары золой своей судьбы. Такой эгоизм наоборот: лишать и дочь, и себя восхитительных спонтанных проявлений любви, что затаилась в самом сердце. Лишь по ночам, когда Сара спала, Амаль давала себе поблажку. Под покровом темноты она заключала Сару в объятия и вдыхала в нее материнскую любовь до тех пор, пока существование не начинало казаться ей сносным.

Я объяснять готов, да опыт не велит:

Ведь на́ сердце твоем – слой розовой глазури;

Не стерпит он, поди, сих откровений бури?

Мысли о Палестине были неразрывны с мыслями о Худе, дяде Дарвише, тете Бахии, хаджи Салеме, кузенах и Джеке О’Мэлли. И все чаще являлась еще одна мысль: что должен быть жив ее другой брат, Исмаэль. Тот, которого видел в плену Юсеф, в чем и клялся. Тот, который стал яхудом и носит имя Давид.

Все чаще и чаще мысли Давида обращались к Амаль – единственной, кто уцелел из его призрачной семьи. Моше не выдержал – покаялся на смертном одре. Истина, открывшаяся Давиду столь поздно, облекла в чувство вины все мысли, привязанности и убеждения, которые в совокупности и сформировали его личность. Эта истина, давшая вожделенное отпущение приемному отцу, теперь разрушала самого Давида. Оказывается, он – плод любви пары арабов; оказывается, первый вдох он сделал, выйдя из лона арабской женщины, первые капли молока получил из ее сосков, и первыми людьми, что души в нем не чаяли, были тоже они – арабы. Открытие швырнуло Давида в ущелье между правдой и ложью, арабами и израильтянами, мусульманами и иудеями.

– Ты был завернут в чистое белое одеяло, твоя мать прижимала тебя к груди – таким я тебя увидел впервые, – вслух вспоминал Моше. – Арабка прислуживала нам за столом; я успел перехватить ее взгляд прежде, чем она отвела глаза. Я прочел в нем ненависть. Она всех нас ненавидела. Мы внезапно стали хозяевами ее страны, от нас зависела судьба ее близких. И мы оба это знали – я и она.

– Какой она была? – спросил Давид.

– Красивой. Тогда я этого не сознавал, я ведь презирал арабов. Но не мог забыть тот ее перехваченный мною взгляд. Ее лицо меня всю жизнь преследует, сынок.

После этой исповеди Давид часто задавался вопросом, а не убил ли он по неведению своих родных если не в одной, так в другой войне за Израиль?

Истина вторглась в бытие Давида, пролилась на недоверие, даже ненависть к арабам, внушенную ему с малых лет. Две истины поселились в одном человеке, начали сражение за душу Давида. Признание Моше потрясло его, выбило из колеи, подтвердило тайные догадки. Срок платить очередную порцию дани настал после того, как Давид обо всем рассказал жене. Чем больше фактов он выяснял, побуждаемый к тому зовом арабской крови, тем больше менялся душой. Жена его тайны не вынесла. Нееврейское происхождение Давида не соотносилось с догмами, заложенными в этой женщине с детства, и было неприемлемо для ее родных.

В итоге Давид развелся. Семью раскололи тесаком идеологии. Старший сын, Ури, ярый сионист, отныне знать не желал отца. Он остался с матерью, зато младший, Якоб, попросился жить с Давидом. Не склонный к демагогии, бесконфликтный, Якоб не видел ничего дурного в отцовской тайне и даже находил ее волнующей.

Иоланта благословила Давида следовать зову сердца. Ей было безразлично, еврей он или нет, – она любила своего мальчика. Один Господь ведает, до каких пределов простиралась ее любовь. Когда-то спасенная любовью к Давиду, Иоланта сумела сделать то, чего не смогли ни Далия, ни Амаль: преобразовала энергию боли в видимые, осязаемые проявления любви, и Давид стал единственным бенефициаром.

Полная раскаяния, Иоланта настраивала себя помогать Давиду в поисках родной семьи. До сих пор она успешно придумывала отговорки, едва только в ней поднималось чувство вины, – однако истина неизменно возвращалась, как бы говорила: «Не смей отводить глаза!» И вот Иоланте представилась возможность, совпадающая с ее желанием все исправить, заключить в объятия женщину, которая дала жизнь Давиду, обрести душевный покой в истине. Если жизнь чему-то ее и научила, то вот он, урок: исцеление и мир начинаются не прежде, чем виноватый сердцем признает, что натворил дел. Притом лишь теперь Иоланта совершенно уверилась, что Давид – все-таки ее сын. Освобожденная истиной, Иоланта нашла тропинку к миру, где религия и история склонились перед обоюдной жалостью двух матерей, навеки связанных любовью к одному мальчику.

– Я тоже хочу с ними познакомиться. Ты не против, сынок, если я буду помогать тебе в поисках твоей палестинской семьи? – спросила Иоланта.

В ее глазах мерцали раскаяние, смирение, избавление.

Конечно, к этому времени Далия уже ушла в мир иной, Юсеф отправился воевать в составе ООП, Амаль жила в Пенсильвании. Давид с Иолантой вместе вели поиски; увы, никого не осталось. Однако Давид был терпелив, продолжал обзванивать разные организации и мало-помалу вышел сперва на Худу, затем на