Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Амин, доставивший домой избитого, едва живого Юсефа, весь день просидел над своим другом. Далия и Умм Абдалла вышивали на хлипком балкончике, который, дрожа под их тяжестью, затенял входную дверь. Руки Далии были заняты; душа блуждала в незримых лабиринтах искаженной реальности.

Израильские солдаты установили в лагере новые порядки, ограничив свободу, но Амаль и Худе удалось сохранить сугубо девчачьи занятия. Они играли в классики на улице; во время комендантского часа, чтобы не поддаться клаустрофобии, завладев колодой карт, изобретали новые правила; упорно и безуспешно тренировались делать сальто. Вернулась и тяга совать нос куда не следует. Так, в день, когда Юсеф приходил в себя после избиения, Амаль и Худа поминутно прерывали игру, чтобы следить за ним и Амином в окошко с южной стороны. Им был виден непристойный журнал, вложенный для маскировки в книгу, которую Амин держал в руках. Амаль и Худа изображали гадливое неодобрение, но каждая отлично представляла степень интереса подружки. По очереди они подбегали к окну – якобы проверить, не стало ли хуже Юсефу, – а уставший от боли Юсеф между тем спал.

Вот Худа вернулась, тараща глаза, томимая своим открытием.

– Твой брат проснулся. Кажется, они с Амином обсуждают нехороший журнал.

Девочки бросились к своему наблюдательному пункту, жаждая подслушать разговор юношей. Но разобрать им удалось только отдельные фразы. Был упомянут «этот яхуд»; Амаль ушам не поверила, Амин оцепенел, когда Юсеф произнес: «Это мой брат Исмаэль».

Худа слышала все до последнего слова; строгое предупреждение Амаль не раскрывать секрет Юсефа вызвало ее слезы, хотя ни сама Худа, ни Амаль толком не поняли, в чем же этот секрет состоит. Тем не менее обе помалкивали – не столько из соображений чести, сколько потому, что просто не знали, какие слова повторять. Исмаэль ведь умер – это каждому известно!

Давид слушал, горько жалея, что нельзя перенестись в прошлое. Он бы тогда иначе поступил. Он обнял бы Юсефа, назвал бы братом.

Изменилось бы хоть что-нибудь? Может, Юсеф женился бы на Фатиме и остался в Палестине? Могла ли сама история избрать иной путь? Сколько вопросов – и каждый упирается в Давида.

И он обратил раскаяние, огромное, как жизнь, на Амаль, сестру свою.

– Ты тогда впервые обо мне узнала – ну, когда подслушала разговор Юсефа с Амином?

– И да и нет.

Она попыталась объяснить, что для нее второй брат всегда жил в тумане чужих воспоминаний.

– Я ведь родилась через несколько лет после того, как ты потерялся. Как настоящего брата я тебя не воспринимала, даже когда узнала об открытии Юсефа.

Давид проглотил слова, произнести которые страшился – вдруг сорвется голос? Вместо слов он позволил себе вздохнуть. И спросил с мягкой настойчивостью:

– А сейчас?

– Что – сейчас?

– Я и сейчас для тебя только абстракция?

«Нет, – подумала Амаль. – Разумеется, нет. Мы же с тобой от целой семьи одни остались, унаследовали царство, где у человека похищают само происхождение, где властвует изодранный в клочья хаос». Амаль уже любила Давида – такова природа сестринства, такова глубина одиночества и неприкаянности. Любовь была внушена инстинктом, возникла против воли Амаль, вопреки всему, что натворил Давид, кем он стал. Амаль жаждала обнять его, избавить от мук совести. Занять место за его столом, накрытым на пять персон, разделить с ним одиночество. Но хватило ее только на безжизненное «Не знаю».

Глава 41. Дар Давида

2001

20 января 2001 года потрясенный Давид читал и перечитывал письмо, которое я не доставала из конверта с тех пор, как мне его вручила Худа, – а было это в больнице, после моего ранения. Прошло тридцать три года. Никогда и никому я не показывала это письмо. Даже в восемьдесят третьем, одолеваемая агентами ФБР и ЦРУ, требующими сведений, я не сообщила им о существовании письма. Не потому, что оно о чем-то свидетельствует – разве только о человечности Юсефа, – а просто потому, что оно – мое.

И вот я дала его прочесть Давиду, моему брату, а он, похоже, увидел в письме исторический документ – объект исследования для ученых и судебных экспертов, а может, артефакт, достойный музейной витрины или места в частной коллекции. Под безразличным взглядом Давида, брошенным на горстку семейных реликвий, я чуть было не вернула письмо обратно в шкатулку. Остановила меня дата. Оказывается, я познакомилась с Давидом в тот же день, когда Юсеф написал свое письмо, – только тридцатью тремя годами позднее. И в это мгновение невероятности очевидного мне послышался папин голос:

Любовь заставляет литься слезы из глаз моих —

Уж перевязь вся намокла, сделалась тяжела[28].

В тишине моего пенсильванского дома выкристаллизовывалась тоска, ведь напротив меня сидел мой брат – продукт мира, в географическом плане отделенного от Дженина считаными милями, – но совершенно иного. Словно со стороны я наблюдала, как моя рука пододвигает к Давиду исписанный листок. Два отрезка времени пересеклись в эту секунду, перешли на материальный уровень – вот так же, превозмогая себя, тридцать три года назад Худа передала мне этот самый лист бумаги, заключавший в своих сгибах строчки, полные трагизма.

Заинтригованность, с которой Давид разворачивал письмо, на моих глазах трансформировалась в нечто личное – он заплакал. Суровые призраки, что преследуют не помнящих родства, померещились мне в его слезах.

– У тебя были подозрения? В смысле раньше, пока Моше не открылся?

– Я всегда знал: что-то здесь не совсем кошерное.

Давид умолк, чуть улыбнулся своему остроумному экспромту. Точно так же, как у Юсефа, его улыбка начиналась с правого уголка рта.

Свистел, налетая порывами, ветер, и мой Старый клен качался, царапал ветвями оконное стекло.

– Кажется, подозрения зародились, когда мне было двенадцать – еще до моей бар-мицвы. Мы подрались – я и мой двоюродный брат Илан. В пылу схватки он выкрикнул, что я «ненастоящий еврей»; он будто бы слышал это от родителей. Я – гой, и к избранному народу мне принадлежать не светит.

Потрясенный, Давид побежал к матери, она же отреагировала как всегда – с небывалой нежностью. Тревоги Давида она запеленала в бесконечное тепло, горой встала за сына, и ядовитым примечанием прозвучал ее приговор: «Илан – глупый; таким уж он уродился». На время Давид успокоился; через много лет он узнал, что в тот же день мать пошла к родителям Илана и на их пороге дала волю негодованию, спустила с цепи целую свору оскорблений и проклятий,