Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

В кабинете Ари Перлштейна собрались представители трех поколений. Сама история, у нас похищенная, свела нас вместе своей неотразимой силой, будто потребовала: изложите меня! История семьи из безвестного селения; семьи, в которую однажды вторглось чужое прошлое, и с тех пор семья зависла, оторванная от почвы, с оголенными корнями. История войны, чей огонь то сходит на нет, то вновь разгорается, то опять вроде бы готов погаснуть. История неодолимой любви; история террориста-смертника. История девочки, которая скрылась от судьбы, став словом без смысла. История взрослых детей, которые просеивают безумие с целью отыскать свою суть. История правды, что продралась сквозь дебри лжи, выросла из ущелья-шрама на мужском лице. Эмоции захлестнули нас, сидевших в тесном кабинете; будто слабый намек на существование внешнего мира, солнечный свет проникал сюда сквозь единственное окошко под самым потолком. И только по изменению оттенков этого света я могла судить о ходе времени, представляя себе юных Ари и Хасана, уплетающих в тени повозки один на двоих помидор – с его дележки поровну и началась вечная дружба.

Я много рассказывала Давиду о папе, но без трогательной истории с помидором картина получалась неполная.

– Знала бы ты, как твой отец ликовал, когда родился Юсеф. Никогда я его не видел ни таким счастливым, ни таким гордым, – произнес Ари.

Перед мысленным взором доктора Перлштейна в эту минуту явно был тот образ папы, который могло вызвать лишь его воображение. А во мне шевельнулась детская ревность: ликовал ли баба, когда родилась я? Может, он еще больше радовался. А может, не радовался вовсе – кому в лагере беженцев нужен лишний рот? Ари своим вопросом вернул меня в реальность.

– А где он сейчас, ваш брат Юсеф?

И в то же мгновение звуки азана влились в воздух. И в мою плоть.

– Алла-а-аху акбар, Аллаху акбар…

Призыв на салят звучал разом с нескольких минаретов. Мелодия, которую я не слышала слишком долго, проникла в поеденные молью уголки моей души, побежала сквозь меня, словно река, словно святая вода.

– Ашхаду алля иляха илля-л-Лах, ва ашхаду анна Мухаммадан абдуху ва расулюху…

Я закрыла глаза, распахнула врата для мучительной ностальгии, тоске по утраченным близким, по утерянной собственной сути. И песнь моего народа заполнила паузу, которую вызвал Ари своим вопросом: «А где он сейчас, ваш брат Юсеф?»

– Хаййа аля-с-саляа-а-ат. Хаййа аля-ль-фалахи…

И тут же зазвонили колокола в храме Гроба Господня, вторгшись в сладчайшие, в горчайшие мои воспоминания. Я встала. Нельзя было сидеть, когда ритмы ислама воскресили передо мной Фатиму – ямочки на щеках, голубую дишдашу, тысячи слезинок, непролитых мною по ней.

– Не знаю, – ответила я Ари Перлштейну, сама удивленная мягкостью своего тона.

А чтобы не возникло недопонимания, чтобы не посыпались новые вопросы, продолжила:

– Его считают тем самым террористом, который на грузовике вломился на территорию посольства США в восемьдесят третьем году.

Сара вдохнула – и не смогла выдохнуть. Она об этом не знала. В лице Якоба произошла перемена, сравнимая с падением камня, что откололся от тела скалы. Ему такое и не снилось.

Давид молча сдерживал натиск моих слов – не дай бог, коснутся его сына. В молящих глазах Якоба читалось: «Папа, ты же говорил, они хорошие. ХОРОШИЕ арабы. Наша смирная палестинская родня. А они – ТЕРРОРИСТЫ!»

Личико Сары исказилось, раненное моим откровением. Не веря ушам, теряясь в догадках, жаждая узнать историю своей жизни от самого начала, Сара чувствовала обиду на мать, которая столько скрыла от нее.

Я же была слишком измотана, чтобы оправдываться или объяснять. Небесно-голубая дишдаша, разодранная на животе, покинула закоулок памяти, куда я долгие годы не давала проникнуть свету, и распростерлась надо мной, словно туча. Обернувшись к Саре, я увидела в ее чертах Маджида и закрыла глаза, слишком слабая для новых чувств. В самой глубине души я страшилась обнаружить ярость Юсефа. Вдруг она у нас одна на двоих, эта ярость? О, вечный, вечный мой страх!

Однако на сей раз оборону мою легко прорвали воспоминания и привязанности. Обрушились всем скопом – и вот ледяная глазурь треснула, свет факелов бьет в глаза, требуя: смотри! Плачь по нам – мы заслужили твои слезы. Верни нам долг монетой гнева и скорби. Признай нас, хотя расписка твоя давным-давно просрочена; не закрывайся от воспоминаний, и хватит уже избегать боли.

– Ля иляха илля-л-Лах, – слышалось с минаретов.

Ари Перлштейн смотрел понимающе – и молчал.

Ари, мальчик, чье детство и правая нога были безнадежно изувечены фанатиками-нацистами. Хромой мальчик с единственным другом, которого увозили в арабское селение ради воздуха, не зараженного кошмарными воспоминаниями его родителей, морально уничтоженных концлагерями, не способных с тех пор заново сложить свои жизни из осколков. Ари – объект охоты, задыхающийся, корчащийся в пасти хлебной печи табун, пока арабы ищут евреев (сгодится абсолютно любой еврей), чтобы свершить мщенье за события сорок восьмого года. Ари – молодой человек, на чьих глазах отец и мать, словно призраки, истаяли, изъеденные давним ужасом, оставив сыну обломки судеб – брошь с восемнадцатью жемчужинками да книжные полки.

– Вот она, мамина брошка, смотри.

Одна, две, три, четыре, пять, шесть… восемнадцать хорошеньких жемчужинок.

Ари, не рискнувший вступить в брак, ведь, как и меня, любовь страшила его сильнее, чем смерть. Ненавидимым и гонимым не снести любви, если она вдруг явит свою оборотную сторону.

Ари, принадлежащий к «евреям-самоненавистникам»; Ари, которого мой папа называл не иначе как «друг мой», все понял. Набросил одеяло сострадания на мои слова: «Он на грузовике вломился на территорию посольства США в восемьдесят третьем году». Попытался и их, и меня, и память о Юсефе оградить от леденящего факта. Я это угадала по лицу Ари. Наши взгляды встретились, слились, и вот две тяжелые слезы упали, будто якоря, и своим весом вынудили меня сесть на место, и исчезли на полу из красноватого иерусалимского камня.

Ари, еврейский парень со свадебного фото моих родителей, провез меня по тропам последних воспоминаний о папе в тряской телеге, запряженной волами. Хасан одолжил ее, чтобы переправить всех троих Перлштейнов в другую часть разделенного города, когда Восточный Иерусалим еще не был захвачен. На простыне баба нарисовал Звезду Давида, приладил древко, чтобы Перлштейны размахивали самодельным флагом, когда окажутся на израильской стороне, а то еще будут приняты за арабов и застрелены. Флаг этот баба нес за пазухой. Тяжела и опасна была дорога. Пришлось передвигаться ночью, в темноте, которую стерегли неумолимые арабы – они