Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

по-прежнему гладка, ее умащивала сама жестокость – эти несмываемые чернила памяти, этот консервант времени. В очередной, бог весть который по счету раз я положила ладонь на эту заплатку – на свою застывшую юность. Но теперь я это делала, ощущая запах остатков ностальгии, что прогоркли где-то в чулане моей души. Над мыслями моими, точно стрекозы над водой, зависли, трепеща, слова Сары:

– Мама, я собираюсь в Палестину. Поехали вместе.

Были и другие голоса. «Дыши, дитя». Я сдувала их, как пенку, – они возвращались.

– Дело не только в этой грязной политике, не только в несправедливости, – говорила Сара; уголки глаз у нее покраснели, слезы готовы были пролиться. – Я хочу знать, кто я такая.

Вот и вышла наружу причина ее печали: слишком мало у Сары близких. Слишком эфемерна принадлежность к роду. И слишком отчужденная у нее мать. Явный перебор с этими «слишком» пульсировал в ее решении, светился во взгляде. Но Сара не зря была моей дочерью – она задвинула переживания поглубже, накрыла тяжелой крышкой; она, пылкая, смотрела с вызовом. «Что бы ни было у тебя на сердце, никто не должен об этом догадаться».

– Я подумаю, – сказала я, подавив порыв обнять Сару.

И я подумала. Если уж на то пошло, я не могла думать ни о чем другом, пока не встала у зеркала, лицом к лицу с самой собой, пока не сделалась очевидной необходимость вернуться в Дженин после трех десятилетий эмиграции.

Спустя четыре часа в аэропорту Лод[29], в течение которых мы с Сарой ответили на множество вопросов и были досмотрены бессчетное количество раз, нам разрешили выход в город.

– Сара! – окликнул мужской голос.

Моя дочь ринулась на зов, позабыв обо мне, и очутилась в объятиях симпатичного юноши. Разглядев поодаль от него Давида, я сообразила: это Якоб, двоюродный брат Сары. Эти двое переписывались с тех пор, как Давид вошел в наши жизни.

Якобу, младшему из двух сыновей Давида, было двадцать три; он очень походил на отца.

– Шалом, тетя Амаль, – поздоровался он, явив обаятельнейшую улыбку, к которой я не была готова.

«Тетя Амаль. Шалом».

– Здравствуй, Якоб, – ответила я и от неловкости повернулась к Давиду, который крепко обнял меня.

Все как тогда, в мои двенадцать лет: я – юная и хрупкая, мой брат – плечистый, сильный. Он вернулся – смерть отпустила его; мятая зеленая материя рубахи с чужого плеча жестка под моей щекой… Точно так же сейчас щеку мне слегка царапнул логотип фирмы «Nike» на футболке Давида. Я не шевелилась, стараясь продлить мгновение – ведь даже запах был тот же самый…

– Я очень рад тебя видеть, сестра.

– Я тоже, Давид. Я тоже.

Прежде чем ехать к Давиду домой, в Нетанию, мне хотелось взглянуть на Иерусалим, сделать остановку возле приюта, разыскать офис Ари Перлштейна.

– Но нам же не по пути, – возразил Давид.

Я не настаивала. Нет так нет. В его лице угадывалась та же подавленная грусть. Та же боль отрыва от корней, подвластность всем ветрам человека, пересаженного в чуждую почву.

Ари Перлштейн подождет, решила я, к тому же Ари даже и не знал о моем намерении встретиться с ним. Еще в Филадельфии я нашла в интернете его контакты, но смутилась, не позвонила. Что я ему скажу? «Здравствуйте, я дочь Хасана – помните такого?» Или: «Добрый день, угадайте, кто я. А вот вам подсказка: ну-ка, взяли и отмотали назад пятьдесят лет, или шестьдесят, или семьдесят, или больше. Айн-Хауд – ну что, вспомнили? Ха-ха».

Нет уж, спасибо.

* * *

– Доктор Перлштейн?

– Да.

Из моря книг, что было готово выплеснуться за пределы профессорского кабинета, вынырнула некрупная голова.

– Вы не могли бы уделить мне минуту времени? Я проделала долгий путь, чтобы встретиться с вами.

– Мы знакомы? Извините: возраст. Память подводит, – произнес он.

Таким я его себе и представляла: радушным, милым человеком.

– Нет, вы меня не знаете, но знали моего отца. Его имя Хасан Абульхеджа.

Казалось, сама комната – с ее книжными стеллажами от пола до потолка, с мохнатой пылищей и хозяином, рассеянным старым профессором, – вдохнула и затаила дыхание на долгую секунду. Но вот глаза Ари, огромные, выпуклые за стеклами бифокальных очков, под кустистыми бровями, совершенно округлились. Невысокий, субтильный, проворный, Ари вскочил, живо обогнул деревянный письменный стол с бумажными завалами и устремился ко мне. О его хромоте я знала; теперь к ней прибавилось шарканье.

– Йа илляхи! – шептал он по-арабски, ковыляя ко мне, торопливо вытирая свои огромные глаза дрожащими ладонями в старческих пятнах. – А Хасан тоже здесь?

Губы шевелились беззвучно, ведь Ари Перлштейна постиг приступ тоски по прошлому, и сердце зашлось от невыносимого желания увидеть старого друга, получить о нем известие.

– Нет. Мы думаем, что он погиб в шестьдесят седьмом году.

«Мы думаем, что он погиб в шестьдесят седьмом году». Никогда я не произносила этих слов; я даже не догадывалась, что и впрямь считаю папу погибшим в шестьдесят седьмом. После паузы, которая тянулась целую вечность, Ари произнес:

– Ты очень похожа на Далию.

И улыбнулся ласково, по-отечески.

– Садись же. Садись.

– Там, за дверью, еще кое-кто хочет с вами познакомиться, сэр. Моя дочь Сара, мой брат Давид Аварам и его…

– Давид Аварам… Абульхеджа? – перебил он, явно смутившись при звуках еврейского имени.

– Нет, просто Давид Аварам. Это долгая история… Если вы не слишком заняты…

– Как раз сейчас у меня окошко в расписании, – торжественно объявил Ари.

Он улыбнулся, отчего поехал вбок его плохо подобранный зубной протез, и стал звонить ассистентке. Ари никогда не был женат, всего себя посвятил науке; утонченное одиночество уже глядело на него, а он знай сучил пряжу жизни с философической мудростью человека, прочитавшего куда больше книг, чем громоздилось в его кабинете.

Ари оказался превосходным рассказчиком. Я сразу вспомнила хаджи Салема – уж конечно, его нет в живых. Как завороженные, мы слушали Ари: неплохо они с папой попроказничали в отрочестве и юности, с того дня, когда познакомились у Дамасских ворот, и до той ночи, когда мой папа тайно вывез Ари с родителями в западную часть Иерусалима – это случилось вскоре после нападения Израиля. Ари говорил о звенящих ножных браслетах Далии, об идеально симметричных усах дедушки Яхьи: когда Яхья улыбался, закрученные кончики ползли под самые глаза. Он говорил о бабушке Басиме – как она вкусно готовила, какие выращивала цветы. Говорил о рощах и садах Айн-Хауда, о беспощадной жестокости войны, о ярости и о дружбе, которая спасла ему