Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– В детстве мне хотелось, чтобы мама была другой – похожей на Иоланту, наверное, – произнесла я, думая о Далии. Я и впрямь считала ее эгоистичной, суровой, скупой на ласку матерью, не сомневалась, что в эмоциональном смысле она держит меня на расстоянии.

– Я любил Иоланту – другой-то матери не знал. Но при ней я жил во лжи, которая принесла много вреда. Иоланта это допустила ради того, чтобы обезопасить свое материнство, – констатировал Давид, словно защищая Далию от невыгодного сравнения.

Помолчал, взял стакан.

– Но Иоланта меня любила – это совершенно точно. Другое дело, что любовь и обман несовместимы.

Боль, которой был исполнен его взгляд в прошлое, Давид сфокусировал в ладони, державшей стакан. Затем поставил его обратно на стол, как бы определяя, указывая: вот оно, предательство, прямо под этим дном.

«Любовь и обман – несовместимы». Любовь не способна свыкнуться с существованием, оплаченным монетой чужого горя – горя моей матери.

– Пока ты рассказывал о том, как щедра была Иоланта на проявления материнской любви, я тебе завидовала, – призналась я. – А сейчас отроческое неразумие отброшено, и я уверена: Далия была мне лучшей матерью на свете.

Глава 42. Мой брат Давид

2001

– По крайней мере, ты знала, кто ты и откуда, – сказал Давид и потянулся за очередной банкой пива.

– Придется ехать в магазин – это последняя. Ты со мной?

– Конечно.

Поездка оказалась непростая. В доме мы уже преодолели некий уровень скованности друг с другом, а в новой среде – внутри автомобиля – это еще только предстояло сделать. К счастью, магазин был близко, так что мы справились.

– Красивый город, – заметил Давид.

– Это вот река Делавэр.

– В Израиле снег если и выпадает, то на земле не задерживается, как здесь.

«В Израиле».

– А в Ливане – задерживается.

«В Ливане».

Дома после очередной порции пива мой давно утраченный брат раскрепостился достаточно, чтобы рассказать о поездке с Иолантой в Польшу, в ее родной город.

– Не было в моей жизни тяжелее дня, чем тот, когда я увидел место, где Иоланта потеряла абсолютно все. Нет, был – день, когда она умерла.

– Пойду сварю еще кофе. Тебе пива прихватить?

– Да, пожалуйста.

Он поднял глаза, и я ответила взглядом, далеким от осуждения.

Он поведал мне об исповеди Моше, когда распутался давний узел догадок. Минули десятилетия, а Давид до сих пор выживал исключительно благодаря напитку «покрепче кахвы».

– Я перед самим собой прикидывался, будто отец унес свою тайну в могилу, – выдал Давид после большого глотка. – Но его слова затопляли каждое мгновение тишины, каждый час бессонницы.

– Ну а Иоланта?

– Было чувство, что она предала меня.

Определенно, в сердцевине глубокой привязанности Давид прятал счет, по которому так и не взыскал с Иоланты. С Моше дела обстояли по-другому.

– Мы с отцом не были близки. Притом же он сам признался, так что я его простил. Он все выложил, даже то, о чем мог бы и помолчать. И после этой исповеди я почувствовал, что никогда, во всю жизнь, между мной и отцом не возникало такого понимания.

Последние отпущенные ему вдохи и выдохи Моше употребил, чтобы открыться сыну и вымолить прощение. Он рассказал о своей мечте, о чаянии еврейского народа обрести отчизну. Раскрыл тайны организации «Иргун», не смолчал о бесчинствах, которые творили ее члены, изгоняя палестинцев из их домов.

«Милосердие тогда было для нас непозволительной роскошью», – вот слова Моше. Он описывал лица, которые являлись ему во сне и наяву. «Слишком много лиц, сынок». Рассказал о молоденькой арабке, что, звеня ножными браслетами, обносила бараниной израильских военных. О том, как учился любить сына этой арабки, о том, как пристрастился к спиртному, чтобы заглушить в мозгу ее крик «Ибни, ибни!» – Моше слышит его до сих пор, и он столь же пронзителен, как в тот день, когда он выхватил малыша из материнских рук. Это уже было сказано Давиду шепотом.

Моше не утаил ни единой подробности, будь она сладка или чудовищна, и наконец ушел во тьму.

* * *

Вот так в гостиной моего пенсильванского дома передо мной развернулась трагедия, которая постигла моих родных в страшные времена Накбы, когда был потерян младший из детей. Прошло пятьдесят три года, но только я дожила до момента истины, чтобы прочувствовать его до конца вместе с Исмаэлем, этим недостающим звеном. Опустошенная ранами утраченных, я обмякла на диване, закрыла глаза, как привыкла закрывать книгу, дочитав текст на последней странице. Но Давид еще не все сказал.

– Я понимаю, Амаль: для тебя и остальных мой отец – террорист; вы судите по его поступкам. Он и вправду виноват в злодеяниях, но сам он злодеем не был. Ко мне он по-доброму относился. Он был моим отцом, Амаль.

Я молчала. Слова Давида тяжелили мне ладони, в глазах моих копились слезы.

– Амаль, ты понимаешь меня?

Я его понимала.

– Есть вещи, которые я тебе после сообщу. В свое время, – сказала я.

– Если насчет Юсефа, так я уже в курсе.

Тут за окном раздался автомобильный гудок. Это приехало такси, чтобы везти Давида в аэропорт.

– Не уезжай, – вырвалось у меня.

– Сам не хочу, – живо отозвался Давид.

Каждый из нас будто поймал другого взглядом; наши глаза, полные отчаяния, как бы спрашивали: «Ты тоже хочешь заштопать изодранную судьбу?» Что-то вырастало между нами в этот миг, пропитанный памятью, – что-то вроде нежности. Давид перебронировал авиабилет на завтрашнее утро.

– Вот мне и чистый лист, – сказал он.

Прежде чем я успела поднять стакан и чокнуться с ним, в гостиную вошла Сара. По ее лицу я догадалась: она жаждала возвращения с той самой минуты, как покинула дом. И как же я ей обрадовалась!

– Хабибти, познакомься: это мой брат Давид.

VII. Баляди (Моя страна)

Глава 43. Доктор Ари Перлштейн

2002

Прошлое отныне казалось сном. Не могу назвать момент, когда призраки, ему принадлежавшие, оставили меня в покое или когда моя малютка дочь превратилась в женщину – так же, как не знаю, когда я сама, подобно Далии, сделала отчужденность своим материнским кредо. Несколькими месяцами ранее я обнаружила необратимые приметы собственной недалекой старости. Зеркало вернуло мне взгляд, потрясенный видом оплывшего тела, – оно словно вышло из-под рук безжалостного ваятеля по имени Возраст. Прожитые годы уничтожили тонкость фигуры, забрали былую упругость кожи. Груди повисли увядшими цветками, волос коснулась зима.

Не изменился только шрам: кожа под его паутиной была