Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Лачуги-коробки громоздились друг на друга. Вместо самана – камень. «Вертикальный рост» – термин из области технологий. Одна квадратная миля, контролируемая ООН, вместила сорок пять тысяч человек – четыре поколения беженцев существовали словно бы на полках шкафа.

Воздух гудел. Казалось, все и вся пришло в движение. Даже дети играли с какой-то нервозностью. Не было приметы моего детства – стариков, что день-деньской режутся в нарды, сидя на опрокинутых ведрах. Молодые мужчины, смывшие с себя мечту, как поутру смывают ночную дрему, спешно пробирались переулками и задними дворами; при каждом был автомат. Они готовились к неминуемому, запасались провизией, возводили заграждения, устанавливали мины-ловушки, обкладывали окна и стены домов мешками с песком – ждали штурма. Гнев и усталость от покорности, сомкнув объятие, чеканили шаг – левой-правой, левой-правой – вот только идти было некуда, марш был замкнут в пределах лоскута земли площадью всего один квадратный километр – часть разросшего лагеря беженцев. Казалось, отовсюду слышатся характерные звуки – смертники со щелчками застегивали на себе пояса, влюбленные обнимались крепко, до хруста, у маленьких девочек со страху стукались друг о дружку коленки, матери бряцали ключами от подвалов, где, по их разумению, детям безопаснее всего.

Было 31 марта 2002 года.

20 марта в Галилее смертник подорвался, убив семерых израильтян. То было возмездием Израилю за убийство тридцати двух палестинцев 12 марта, что, в свою очередь, было возмездием за убийство одиннадцати израильтян 11 марта, что было возмездием за убийство сорока палестинцев 8 марта, и так далее.

Пока мы в кабинете Ари упивались прошлым, израильские танки в самом что ни на есть настоящем взяли в осаду штаб Ясира Арафата в Рамалле. И вот Арафат заблокирован среди руин, в комнате с видом на дуло израильского танка, а господин президент США Джордж Буш-младший заявляет, что Арафат обязан «прекратить террор». Мы как раз были у Давида в доме, когда прозвучало это требование. Сара попросила своего дядю убавить звук в телевизоре, чтобы не слышать «раздутое эго с куриными мозгами». Так она выразилась и развила мысль:

– Может показаться, что президент Соединенных Штатов включит логику и поймет наконец, что «прекращение террора» тесно связано с сохранением зданий и порядком, который наведет полиция. Как бы не так! Это не про нашего Дабью[30]. Слово «террор» у него с языка не сходит; я вот думаю, а вдруг это симптом такой? Скажем, вербальный тик – причем неизлечимый? Террортеррортеррортеррортеррор! – выдала Сара с крайней степенью негодования.

Вот такая у меня девочка.

Назавтра мы с ней вступили в не-прежний-Дженин. Многоэтажный, еще сильнее уплотненный Дженин. Занятый подготовкой к неизбежному, решившийся на все, разгневанный Дженин. Не было больше Дженина покорного, ожидающего милости, положившегося на волю Аллаха. Держась за руки, мы с Сарой шли по змеистым переулкам, где в ручейках нечистот блестело солнце. За стенами домов журчала музыка; вот она выплеснулась наружу, и я узнала голос Файруз, который, как сама свобода, рвался к небесам.

За тебя я молюсь, роза всех городов,

Скорбным взором стремлюсь

Каждый день, каждый миг

В первый круг твоих стен —

Копоть горечи смыть

С христианских церквей

И мечетей твоих[31].

Я помедлила, раскинула руки, уперлась пальцами в две противоположные стены и пошла дальше, ведя ладонями по камню этих надстроенных, притиснутых друг к другу домов.

– Мы с Худой только так и передвигались в этих коридорах, – пояснила я дочери.

– Ты не представляешь, мама, как для меня важно быть в Дженине – ведь ты здесь родилась и росла. Мне не терпится познакомиться с Худой и узнать, сколько возможно, про вашу дружбу.

Волнение Сары буквально читалось в ее мимике и жестах.

За стеной дошел черед до новой песни. Начиналась она плачем нэя – уже он брал за душу. А каковы были слова!

К вам обращаюсь, к силе ваших рук,

Как данник, землю целовать готовый,

Молящим взором прожигая сердце…

Трагедия, в которую я брошен, —

Всего лишь мой удел в беде всеобщей…

Утратив все, дышать остался я,

Гонителям в глаза глядеть открыто.

Опустошенный, сирый, я стою:

Возьмите, что осталось – кровь мою[32].

Чуть впереди стайка детишек хихикала, наблюдая, как две взрослые женщины движутся, ведя ладонями по стенам. Отчаянно кудахтали куры, шумно взмахивали бесполезными крыльями в попытках вспорхнуть, не даться в руки малышам. Оказывается, кое-что в Дженине осталось как было. Старики умерли, молодежь повзрослела, дома обзавелись надстройками, проулки сузились, рождались новые младенцы, детвора ходила в школу и гоняла кур, оливы гнулись под тяжестью плодов. Дженин, лагерь беженцев, по-прежнему ютился на квадратной миле – жалком лоскуте земли. И ясно, что он, вечный узник тысяча девятьсот сорок восьмого года, хирургическим путем был иссечен из самого Времени.

– Ты в Дженине, – раздалось у меня за спиной – будто прозвучал голос из прошлого.

Сердце едва не взорвалось, переполненное бесценной памятью – о любви, о самой жизни.

– А что, обязательно констатировать очевидные факты? – отреагировала я.

Обернулась и встретила взгляд тигриных глаз

Худы. Мы бросились обниматься; мы смеялись сквозь слезы.

– Ого, как тебя разнесло, – заметила Худа.

– Да и ты не отстаешь, – парировала я.

– А что, обязательно констатировать очевидные факты? – передразнила Худа.

Она втянула и Сару в общее объятие, и мы втроем двинулись к ней домой.

– Мы с Мансуром сейчас живем одни, – рассказывала Худа, превозмогая одышку, – проулок забирал круто вверх, к бетонной коробке неподалеку от места, где некогда был наш дом, где мы с Худой провели отрочество.

– В прошлом месяце евреи арестовали Усаму. Джамиль – это второй из близнецов – заглядывает нас проведать, но по большей части мы понятия не имеем, где он и что с ним.

Худа остановилась, передохнула, и мы пошли дальше.

– Он с повстанцами, мой Джамиль, – продолжала Худа, отпирая железную дверь. – Джамаля евреи застрелили – давно, ему только двенадцать было. Джамиль с тех пор так в себя и не пришел. Брат ведь умер у него на руках. Ну, садитесь, а я чаем займусь.

Прекрасные глаза Худы – и ее лицо, иссеченное десятилетиями невзгод и утратой сына. В прозрачной глубине этих глаз, словно в янтаре, сохранились наши общие «вчера»: они еще мешкали, не уступали пространство нынешнему Дженину с его надстроенными этажами, с его скученностью. Наша дружба – вне времени; вот