Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

хлеб кончились. Мы воображали, что должна появиться похоронная команда; не видя самих мертвых тел, мы уже некоторое время вынуждены были дышать через ткань, смоченную розовой водой.

Запах сделался невыносимым. Судя по нашим меткам на стене, лагерь вот уж двое суток как не бомбили, однако в дверную дырку нам ничего видно не было – только густое облако бетонной пыли, в котором угадывались руины.

Сосуд с розовой водой мы разбили, последние капли осторожно слизнули с осколков и легли спать.

– Так продолжаться не может – мировое сообщество этого не допустит, – сказала я.

– Мировое сообщество? – с усмешкой переспросила Худа.

Вопрос был риторический, дышал глубочайшей горечью.

– С каких это пор «мировое сообщество» беспокоится о нас? Ты, Амаль, слишком долго жила вдали отсюда. Спи давай. Рассуждаешь, как амрикиййя[33].

На этом здравый смысл закутал Худу в покрывало по самый нос, велел ей закрыть глаза.

Рассветные лучи пронизали пыльную мглу над уничтоженным лагерем. Я услышала шум мотора. Не иначе, «Красный Полумесяц» прислал машину с гуманитарной помощью. Нацарапав записку – мол, скоро вернусь, еды принесу, – я вышла из дома. Голова и лицо мои были закрыты платком от света и пыли. Я пробиралась в зловещем безмолвии вроде того, что царит на кладбищах, и едва уловимые стоны загубленных душ, отвергнутые, ничтожные для мира судьбы, ползли по моим ступням и лодыжкам, словно муравьи, выбираясь из самой земли.

Я думала, кошмар закончился. Я думала, израильтяне ушли. Ведь было так тихо. Я думала, что по кучам щебня, урча, едет грузовик с гуманитарной помощью.

Я ошибалась.

Грузовик был армейский. Израильский. На моих глазах он затормозил посреди пустыря, который считаные дни назад вмещал добрую сотню жилищ. Кузов его проседал под тяжестью мертвых тел, сложенных одно поверх другого, будто бревна. Остановился же грузовик, чтобы бывшие в нем военные могли бросить к остальным еще одно тело. Изувеченное, оно повисло на металлическом штыре, что торчал из обломка стены. Палестинец. Молодой. На голове куфия в черно-белую клетку, на каждом предплечье алеет повязка – знак принадлежности к коммунистам. Впрочем, среди других бревен-тел и куфия, и красные повязки теряли смысл.

Тут-то на меня и обрушилось мое заблуждение – всем неподъемным весом. Осторожно, не смея шевельнуться, я покосилась по сторонам. Всюду были снайперы.

Евреи и не думали уходить.

Щелк. Щелк.

В страхе я обернулась на этот сухой металлический звук. И сначала мне в лоб уперлось автоматное дуло, а уж потом я увидела лицо молодого израильтянина.

Словно бы сама пыль рассеялась вокруг нас – мы с этим солдатом были заключены в нечто вроде капсулы, отделены от остального мира.

Мы стоим друг против друга. Мне видно, что израильтянин носит контактные линзы; мне видны росинки пота у него на лбу.

Моя безмятежность непостижима. Смерть, зная, что никуда я от нее не денусь, выказывает уважение, дарует покой; она еще успеет взять меня за руку, она медлит. Но медлит и солдат.

Он отчаянно моргает.

По его щеке и скуле, ближе к уху, ползет одиночная бусина пота, прокладывает себе дорожку. Вот она упала – шлеп. А кожа-то какая у него свежая, юная – даже нет нужды бриться каждый день.

Власть его над чужой жизнью – слишком тяжкое бремя для человека столь молодого. Солдат знает это; он хочет приподнять бремя. Он хорош собой – у такого красавца непременно должна быть подружка; ждет его с войны, наверное. И ему с ней наедине куда приятнее, чем с собственной совестью. Или с бременем власти. Или со мной.

Мне ясно: он и раньше убивал. И ему ясно, что мне ясно. Другое дело, что ему не случалось глядеть жертве в глаза. Умягченные материнской любовью и невозмутимостью покойницы, мои глаза давят на него, и бремя уже почти неподъемно, и он, кажется, готов заплакать. Он и заплачет – только не сейчас. Позже. Когда останется один на один со своими снами и своим будущим.

Мне жаль его заранее. Жаль этого юношу, обреченного быть убийцей. Жаль саму юность – ведь лидеры Израиля продали ее за символы, флаги, войну, мощь. Мелькает мысль: а если он – мой племянник? Нет, быть не может. Ури не ведает сомнений: сказано – убивай, значит, так надо. Этот солдат не одной со мною крови.

Мы с ним чужие друг другу: он, такой красивый, и я, переполненная любовью. А Юсеф – он так же смотрел на Давида? В нем тоже плескалась любовь?

Ох, Давид! Брат мой. Как отчетливо я тебя сейчас вижу. Ты жил словно не в своем теле. Годы потратил, чтобы меня отыскать. Не сдавался, хотя каждая ниточка приводила тебя либо к могиле, либо к чудовищному газетному заголовку. И только алкоголь давал передышку твоему сердцу. Ты искал меня в единственной, последней надежде – что я, твоя сестра, преодолею пропасть твоего одиночества, ринусь тебе навстречу – ведь я тоже утратила корни. И вот ты меня нашел, а я не позволила тебе приблизиться. Ты каялся в грехах, сгорая от стыда, а я не соблаговолила сойти с пьедестала собственной боли; я ни слова не сказала. О, брат! Похоже, я перерождаюсь. Обновление начнется с прощения. Я приеду к тебе, когда разрешится ситуация в Дженине – то есть уже скоро. Мировое сообщество должно вмешаться, ведь масштабы разрушений просто в голове не укладываются. На сей раз Израиль дело не замнет. Нет, не выйдет. Мир наконец-то получит факты. Положение изменится. И я приеду к тебе и попрошу прощения. Мы ведь одна плоть и кровь. Ты тоже – сын Хасана и Далии. Ты – внук Яхьи и Басимы. Отец двоих сыновей. Хорошо бы поговорить с этим солдатом. Только что я ему скажу? Жизнь и смерть неразделимы; отшатнутся ли они друг от друга после моих слов?

Я закрываю глаза, и вся моя жизнь вспыхивает передо мной, обретая форму. Сколько же я наделала ошибок. И как мало любила. Как мало я любила.

Раздается вопль «Ля-я-я-я а-а-ах!»; я знаю, что это Худа. Глаза мои округляются при виде Сары. Вот она идет по щебню – готовая мишень для снайперов.

И я уже не помню про солдата с автоматом.

Я умею летать. Клянусь, я лечу к Саре.

Обрушиваю на нее свое тело, благословляя лишний вес, ведь без него мне бы не свалить Сару наземь.

Я неправдоподобно счастлива. У меня эйфория, ведь теперь снайперы не видят мою дочь. Мы с ней в безопасности: лежим плашмя, скрытые