Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Глава 47. Юсеф: цена Палестины

Я все решил; я только этим планом и жив. Вижу, будто наяву, как это свершится. Как я это свершу. Я их всех поубиваю. Я смогу.

Нет. Не смогу. Теперь это понятно. Во сне явилась Любовь, и ее уста коснулись моего лба.

«Мы с тобой должны любить, милый. Наша любовь не померкла даже в смерти, ведь я живу в твоих венах».

Так сказала моя бесценная жена. Моя красавица Фатима.

И я пытаюсь вернуть этот сон, чтобы снова обрести ее.

Я не смогу осквернить любовь Фатимы кровавым мщением. Сколь ни жажду я их крови, я не запятнаю имя отца ложью – ведь лжи не избежать, если свершится месть. И я не вправе бросить Амаль одну в этом мире. Я не сдержал обещаний, как ни старался. Не смог защитить жену и детей. Не уберег зятя, и сестра осталась вдовой. Но я старался, отец, старался изо всех сил.

Теперь все зашло слишком далеко. Могу ли я отказаться? Колеса ведь уже завертелись.

И я говорю: «Я не согласен».

А они: «Он на попятную хочет пойти. Трус. Он уже так и так засветился, все на него ляжет».

Я уже так и так засветился.

Потому что мне светит жить с виной за то, в чем я не буду повинен. Я проглочу свою ярость – пусть она выжжет мне нутро, – но не оставлю после себя смерть.

«Я тебя понимаю, брат», – говорит один из товарищей.

Грузовик, начиненный взрывчаткой, ведет к американскому посольству другой человек. Но вина ложится на меня.

По телевизору я вижу воплощение кошмаров из тьмы своего гнева – мертвящего, растянувшегося на годы. Теперь мое фото – на каждом экране, в каждой газете.

«Тебя, Юсеф, отныне весь мир знает в лицо, – констатируют мои товарищи и дают мне патрон. – Если тебя найдут, прояви благородство».

Револьвер с одним-единственным патроном всегда при мне. Свое благородство я таскаю с собой; оно у меня в кармане, под рукой, пока я ищу способы прокормиться. Для меня открыты лишь самые неприветливые окраины бытия. В Басре я – разнорабочий. В Кувейте камни ворочаю на стройке. В Иордании я на шаг от попрошайничества. Наконец, устраиваюсь школьным вахтером. Сколь неумолима судьба, сколь склонна к повторениям. Я ночую в полуподвале, как раз под библиотекой. Сколь милостива ко мне судьба. Я один, всегда и всюду один; со мной только книги, которыми зачитывался отец, мой револьвер, моя Любовь и память о ней, мое прошлое и воспоминания о будущем.

Я без конца пишу к Амаль. Письма сложены стопками у грязных стен моей каморки. Страшно представить, что ее ждет, если я свяжусь с ней, если буду раскрыт; это станет для Амаль вторым адом. Исмаэль, брат мой; я так долго несу твой шрам на плечах, что он впечатался в мою кожу. Вот, гляди.

Сквозь слезы я читаю новости в апреле две тысячи второго года. Из моих глаз сочатся тьма и любовь. И вот что я написал на сайте – прямо здесь, в стенах библиотеки – моего пристанища:

«Бесценная Амаль, моя долгая, долгая гласная, моя надежда!

Порой воздух густ от воспоминаний. Вот повеяло ароматом олив, а вот Любовь тряхнула волосами, выпустив благоухание жасмина. А бывает, что воздух мертв, как мертвы и мечты. Само время недвижно, и с ним, оцепенелым, будто труп, я ложусь в постель.

Так я и сплю, ожидая, когда благородство само себя проявит.

Ведь я, не сдержавший обещаний, храню в себе человечность.

…И Любовь не изгнать из моих вен».

От автора

Хотя персонажи в этой книге вымышленные, Палестина – не фикция, так же как и описанные мною события и приведенные цифры. Чтобы не погрешить против истории и духа времени, я опиралась на письменные свидетельства, в частности веб-сайты и статьи, отдельные из которых процитированы в тексте. Я благодарна людям, упорно продолжающим вести хронику событий, зачастую с риском для своей жизни и карьеры.

Написание романа и его публикация – сами по себе эпопея; она началась в 2002 году. Роман был опубликован под названием «Шрам Давида» крошечным издательством, которое вскоре прекратило свое существование. Через два года моим литературным агентом стала Анна Солер-Понт из «Понтас Литерари энд Филм Эйдженси»; она-то и вдохнула новую жизнь в мою книгу. Стараниями Анны роман был переведен на двадцать языков, а издательство «Блумсберри» предложило вновь выпустить его на английском. Я бесконечно благодарна Анне и издательству «Блумсберри» за этот второй шанс. Отдельно хочу сказать спасибо Александре Принг, которая поверила в мой текст, несмотря на нестандартные обстоятельства. Благодарю Антона Мюллера, моего редактора, за литературное чутье и профессионализм (и за терпение ко мне); эти три фактора сильно улучшили текст. Благодарю Джанет Макдональд за превосходную редактуру.

Основная сюжетная линия выросла из зерна, полученного от Гасана Канафани. Он поведал о палестинском мальчике, воспитанном в еврейской семье; эти люди нашли ребенка в доме, который им достался в 1948 году в результате захвата. В 2001 году доктор Ханан Ашрави прочел мои детские воспоминания об Иерусалиме и прислал мне по электронной почте следующее письмо: «Из-под вашего пера вышел очень трогательный очерк; в нем столько личного, сугубо палестинского, общечеловеческого. По-моему, вы смогли бы написать первоклассную автобиографию. Нам нужен такой текст. Вы об этом не думали?» Получается, что именно доктору Ашрави я обязана первым приливом веры в свои писательские возможности. Год спустя я отправилась в Дженин, где выслушала немало рассказов о кровавой расправе над жителями лагеря, закрытого для всего мира, в том числе для журналистов, врачей и спасателей, потому что он считается запретной военной зоной. Свидетельства чудовищных преступлений внушили мне срочную необходимость написать роман. Вдохновляли же меня стойкость, мужество и человечность дженинцев.

Премия от «Ливэй фаундейшн» стала для меня финансовой подушкой, смягчавшей денежные затруднения, которые возникали в процессе работы над книгой. Спасибо этой прекрасной организации и всем ей подобным за то, что они есть, за то, что поддерживают людей искусства. Любовь и ободрение друзей помогли мне преодолеть сомнения в собственных силах, особенно когда у меня стали копиться как долги, так и письма от издательств с отказами в публикации. Я навечно обязана Марку Миллеру за дружбу, которая не ведала колебаний даже в те часы, когда меня обуревало недовольство всем и вся. Я благодарна столь многим как за любовь, так и за помощь с редактурой, но особенно –