Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

о чем говорили эти глаза, и я заглядывала в них, жаждая ощущения, что вернулась домой. Я думала, пресловутые корни дадут о себе знать, едва я ступлю на землю Дженина, однако этого не случилось. Неужели перемена во мне столь кардинальна? И как же это неловко – подхватывать нити прошлого, давно брошенные моей же рукой!

– Мансу-у-ур! – позвала Худа.

Через несколько минут появился долговязый, апатичный юноша; чтобы попасть в комнату, в дверях ему пришлось нагнуться. Безучастным взглядом он скользнул по нашим лицам – дескать, вижу, гости у нас. Ни обидной грубости, ни особой учтивости я не обнаружила в этом взгляде. Руки Мансура вяло болтались, словно отяжеленные собственными кистями, ладони и пальцы которых были в разноцветных пятнах.

– Хабиби, это амту Амаль. Она наконец-то вернулась. А это ее дочь Сара, – представила нас Худа.

Мансур пожал наши руки, глядя сквозь нас, и удалился так же, как вошел, – в будничном молчании, снова нагнувшись перед дверным проемом.

– Это младшенький мой, Мансур. Он у нас художник! – сказала Худа.

Она только что принесла из крохотной кухоньки поднос с тремя стаканами горячего чая и тарелкой печенья.

– Вы на него не обижайтесь. Он вообще не говорит – ни с кем. В шесть лет как замолчал – и все.

В тот же день мы с Сарой наблюдали, как рисует Мансур. Оказалось, он не просто художник, а художник-муралист. Он выбрал стену, которой было суждено «встретить» израильских боевиков, и работал над портретом шахида, недавно взорвавшего себя в иерусалимском кафе. Резкие, широкие взмахи кистью – и вот на стене появляется неумолимое лицо, и огромные глаза пристально глядят из-под туго повязанной куфии прямо в тысяча девятьсот сорок восьмой год, лишенный будущего, прямо в свободу сознательно выбранной смерти – мгновенной, ослепительной, почетной. Хотя Мансур ни с кем не говорил и мало на ком задерживал взгляд, любовь дженинцев к нему была огромна. Казалось, все знают его имя. Прохожие останавливались посмотреть, как он рисует, хлопали Мансура по спине, вполголоса благодарили, шептали молитвы за этого юношу и его дар.

– Он очень талантливый, правда? – вырвалось у Сары.

Однако в случае с Мансуром речь шла о чем-то большем, нежели талант художника. Свою роль играло вечное молчание Мансура, плотное до готовности перейти в материальный мир. Мансур писал свои муралы из глубин немоты, и в ней же была его незримая мощь.

– Подумать только, что с ним сотворили! – негодовала Сара. – И, главное, мучителям все сошло с рук!

За чаем Худа кратко рассказала нам, как в возрасте шести лет Мансура похитили, увезли с завязанными глазами в израильском армейском джипе и возвратили через неделю за пятьсот долларов.

– Он в семье самый ранимый. С рождения был ко мне привязан куда сильнее, чем дочка и близнецы.

Амму Дарвиш в свои преклонные лета пользовался в Дженине всеобщей почтительной любовью. Его жилище было полно гостей и домочадцев, большинство из которых узнали меня, едва я переступила порог.

– Это и впрямь ты – я не ошибся? – воскликнул один из моих кузенов, раскрывая объятия.

– Да будет благословен Тот, кто возвращает родных домой из изгнания, – произнес другой кузен. – Хвала Ему.

Все вскочили с мест мне навстречу, но не бросились обниматься, ведь первым приветствовать меня следовало патриарху – дяде Дарвишу. Я подошла к нему, склонилась над его креслом, из которого он уже простер ко мне руки.

– Йа хабибти, йа Амаль.

И амму Дарвиш прослезился.

– С тобой, милая, в этот дом ворвались два бриза, имена коим Хасан и Далия. Ты принесла мне радость, прекрасная дочь моя.

Я трижды припадала губами к его руке, после каждого поцелуя поднося ее к своему лбу. Сердце полнилось любовью, всплывали все новые отрывки воспоминаний – так продолжалось целый вечер, что мы с Сарой провели в доме дяди Дарвиша. Он стал совсем стареньким, усох весь, но наше появление вселило в него свежие силы.

– Давненько, Амаль, я не видел отца таким счастливым, – шепнул мне один из двоюродных братьев.

О том, что хаджи Салем еще жив, я узнала только на третий вечер в Дженине, то есть второго апреля.

– Мы ему носим еду по очереди, как делали наши матери. Для нынешней детворы он того не значит, что значил для нас. Даже и не вспомню точно, когда он завязал со своими историями. Наверное, это произошло постепенно. Сейчас он целыми днями палочки строгает – а нож мы тайком затупляем от греха подальше, – сообщила Худа.

Я решила завтра же навестить хаджи Салема.

В тот вечер мы никуда не пошли. По всему лагерю свет был или погашен, или теплился за окнами, обложенными мешками с песком. Израиль уже бомбил Вифлеем, войска уже сгруппировались в селениях близ Дженина, взяли нас в кольцо.

Пламя свечи и мешки с песком – чем не гнездо, в котором так скоро вылупляются воспоминания? Мы с Худой разворачивали их, будто посылки, с радостным удивлением обнаруживали в далеком детстве истинные сокровища, являли их нашим детям. Тем вечером дом Худы стал средоточием непритязательного счастья, затерянным в безмолвном море тревоги площадью в одну квадратную милю.

Мансур устроился поодаль от нас троих; прислонясь к мешку с песком, он набрасывал наши портреты, и время от времени на его губах возникала улыбка. Словарный запас моей дочери умалился до трех слов: «Расскажите еще что-нибудь»; мы с Худой отматывали назад общие воспоминания и устами наших детей заново отведывали, каковы они на вкус. Домик Варды, однорукой куклы; лазанье по деревьям, игра в классики, неприличные журналы Юсефа, папино уединение, рассветы, мама, хаджи Салем, состязания, у кого слюна сильнее растянется; война. Пробудился наш давний инстинкт, и мы по-сестрински взялись за руки, как делали, сколько себя помнили, и рука в руке дошли до края воспоминаний. Сара обняла меня, устроила голову в сгибе моего локтя – так она укладывалась совсем малюткой, хотя едва ли помнила об этом. Заоконный мрак пульсировал дурными предчувствиями, дышал близкой смертью, а я изнемогала от любви, в которой сознательно отказывала себе самой и этому безупречному существу, что покоилось теперь в моих объятиях. Я обрела дом; осознание пришло как озарение, хотя Сара – пристанище мое – все эти годы была рядом.

– Вручим эту ночь Аллаху, попробуем уснуть. Да защитит нас Всевышний, да убережет Он Джамиля, где бы мой сын ни находился, – произнесла Худа.

Мы остались на полу, в объятиях друг друга, среди подушек и мешков с песком. Минули целые часы, но всем нам казалось, что мы только-только закрыли