Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Мои отец и мать от страха шевельнуться не смели, даже глаз не открывали, – заговорил Ари. – А я глядел в щель. Вот Хасана окликнул солдат-иорданец, махнул ему рукой – а мне почудилось, будто Хасан все подстроил и мы в западне; будто он в последний момент решил нас предать. Так во чреве старой телеги – щелястой, с разлаженными колесами, очень похожей на ту, в тени которой зародилась наша дружба, – в этой телеге мой страх трансформировался в подозрение. И как вспышка был план: предать Хасана, не дожидаясь, пока подтвердится его вероломство. Моя рука начала продвигаться к кинжалу – Хасан еще дома положил его под попону, сказал:

«На всякий случай».

Ари умолк. Вдохнул саднящие воспоминания, прежде чем выдохнуть их в виде слов. Давид между тем дрожащей рукой потянулся к фляге, которая всегда была при нем.

– Я не успел выпрыгнуть из телеги – она уже снова покатилась. А я захлебываюсь стыдом, едва подумаю, что́ хотел свершить.

Ари смотрел мне в лицо снизу вверх; глаза были огромны за толстыми стеклами очков.

– До конца поездки меня трясло. Как я обманулся в друге, как предал, пусть мысленно, человека, который рисковал жизнью, чтобы спасти мою! Я предал первым – еще не будучи предан сам.

Следующие часы – или, может, то были только минуты – выпали из моей памяти. Вот Хасан остановился, указал извилистую тропинку на безопасную сторону, вручил мне флаг с иудейской звездой, которую так старательно нарисовал, – с той самой синей звездой, что вознеслась над гибелью его страны.

И он обнял меня. «Да настанет день нашей встречи, брат», – вот его последние слова, обращенные ко мне. А я пролепетал: «Прости меня» – и побрел прочь с отцом и матерью.

Ари снова выдержал паузу, как бы говоря: «Вот так-то вот». И в его молчании, гулком, как ущелье, я снова стала маленькой девочкой; я сидела у папы на коленях, расспрашивала об Ари Перлштейне, и на моих глазах, печально и безмолвно, папа закрывал книгу, пряча в ней зарю того дня.

Нет. Не то, пока еще не то.

– Твой отец потерял дом, землю, сына, в Израиле остался человеком без гражданства – и, однако, рисковал жизнью, чтобы спасти меня и моих родителей.

А вот теперь – они, единственно нужные слова.

Краем глаза я заметила: лицо Якоба стало менее напряженным, поскольку степень приемлемости арабской родни измерялась для него в поступках по отношению к евреям. Якоб вызывал у меня досаду, а вот Сара явно чувствовала к нему искреннее расположение.

От Ари мы уходили обессиленные. Я устала от рассказов. И от прошлого.

По пути в Нетанию я попросила Давида «малость отклониться от курса»; я произнесла эти слова с ирландским акцентом, имитируя речь Джека О’Мэлли. Именно так он сказал, когда вез меня в приют. Никто не понял, какой смысл в акценте, а я решила не пояснять. Потом расскажу Саре про амму Джека, про приютскую жизнь, «колумбийских сестричек», директрису мисс Хайдар. Мы с Худой откроем Саре местонахождение домика Варды (третья олива, если считать от кедров-близнецов, по пути в селение Тайбе), а ночевать будем на плоской крыше, как в детстве, – только теперь уже со своими детьми. От предвкушения голова кружилась. Моя земля примет меня с радостью – в этом сомнений не было.

Пусть здесь неразбериха – все равно я правильно сделала, что вернулась. Смысл уже вливается в слово, столько лет бывшее просто набором немых букв, из которых надежда ушла, как вода уходит в песок.

Здесь я – Амаль, а не Эми.

– Знаешь, мама, мне приятно слышать, как тебя называют Амаль, – сказала Сара назавтра, уже в Дженине.

Накануне мы все-таки «малость отклонились от курса», остановились в Вади-Хильве, на Елеонской горе, где библейская каменная стена раздается подобно занавесу. Я ступила на легендарную землю над легендарным городом, совсем как много лет назад, в тот день, когда сказала Дженину «Прощай». И вот я возвращаюсь; я скоро буду в Дженине, и Время замкнет круг.

Древнее поселение, чьи стены сложены из тайн, чьи рощи посажены в кровь, казалось мне мертвым. Вокруг Иерусалима и на Западном берегу, на каждом холме размножились новые районы – безупречные зеленые лужайки, красные черепичные крыши; россыпи особняков распространились уже и на долины, словно землю постигла экзема. Эти особняки резко контрастировали с жилищами арабов – громоздящимися друг на друга коробками. К ним стекали нечистоты из оплотов благополучия, к ним из «верхнего мира» свозили мешки с мусором.

Над старинными иерусалимскими постройками высились новоделы. Многоквартирные дома исключительно для евреев – кондоминиумы, куда «просто с улицы» не зайдешь. Отели сложной конфигурации и кустарники, привезенные из других мест, были подобны тюремным охранникам: следили за «аборигенами» – домами каменной кладки, с полукруглыми окнами, с проемами в форме арок – тех самых арок, что в родстве со словом «архитектура».

Но как бы в пику интенсивной «иудизации Иерусалима» Старый город казался холодным. И, пожалуй, жестоким. Даже бесчестным. Как такое могло случиться?

– Вау! – воскликнула Сара. – Как красиво!

Ничего хорошего, едва не возразила я. Всего-навсего камни. Зачем достоинству и чести цепляться за камни, за почву? Многие поколения вскрывали чрево земное, возводили из земных потрохов монументы, чтобы оставить память о своей эпохе; чтобы в бесконечной вселенной зафиксировать упование, для них важное; чтобы из общего хаоса выделить доминанту, обрести бессмертие, терзая, топча, выдалбливая бессмертную землю.

– Сара, это всего-навсего камни.

Мысль все же вырвалась наружу.

– В камнях скрыта история, мама, – парировала Сара, ушам не веря: чтобы ее мать и вдруг принижала такое величие? – Город вызывает восхищение.

– В Дженине есть оливковое дерево по прозванию Старушка – я тебе его покажу. В Старушке истории побольше будет, чем в стенах Старого города. Сама олива прекраснее и скромнее этих обработанных камней, и притом она – настоящая, испокон росла на нашей земле.

Я поверила в сказанное только после того, как слова были произнесены. И, потрясенная силой своей любви к этому совершенному созданию, мною рожденному, добавила:

– Это ты вызываешь восхищение, Сара. Ты, а не город.

Глава 44. Держи меня, Дженин

2002

В последнее время Дженин постоянно фигурировал в новостных программах – как «логово террора», «рассадник террористов» и «питательная среда терроризма».

За тридцать лет, что меня здесь не было, Дженин сильно вытянулся