Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Евреи идут! Евреи идут!

«Евреи идут».

А через миг перед нами стоял юноша небывалой красоты. Чтобы войти, ему пришлось склониться в дверном проеме. Фонарик в его руке выхватывал из мрака линии обнаженного торса, тугие мышцы под смуглой кожей.

– Юмма, ты не спишь? Мансур, брат, где ты? – прошептал этот полубог и щелкнул выключателем фонарика. – Не бойтесь. Евреи здесь будут не раньше чем через час.

Один час.

Бесценнейшая из моих подруг, с лицом, опухшим от слез, всем телом прильнула к сыну. Она целовала его с неистовой любовью: ни один дюйм точеного лица не остался обделен проявлением материнской любви. Худа понимала: Джамиль может не вернуться, и этот час – все, что у нее есть. И я, видя, как прощается с сыном Худа, крепче обняла мою Сару, и мы отгородились объятием и слезами от сцены, присутствовать при которой не имели права.

– Мансур, брат. Если что-то случится, заботы о матери ты должен взять на себя, – произнес Джамиль.

Мансур, конечно, молчал – но Джамиль понял его.

Когда он собрался уходить, произошло неожиданное событие длительностью менее тридцати секунд, равноценных вечности, и, кажется, никем, кроме меня, не замеченное. Джамиль уже шагнул к двери: концы черно-белой куфии взвились за спиной, красные повязки, эти знаки принадлежности к коммунистическому движению, вспыхнули, притягивая взгляд к скульптурным, напряженным мускулам ошеломительно прекрасных предплечий. Но вот он обернулся, и его неукротимые, огромные черные глаза впились в Сару, и он застыл на месте, и Сара не могла шевельнуться. Негаданная взаимная тяга, отчаянная мольба зависли между Джамилем и моей дочерью; искра любви, жаждущая разгореться; влечение, которого не могли себе позволить ни он, ни она. Оазис для двоих путников – манящий, древний, как мир.

– Евреи! Евреи! – донеслось с улицы, и момент был разрушен этим криком, означавшим, что из лагеря беженцев бежать дальше просто некуда.

Мансур задул свечу, щелкнул вторым фонариком, обнял брата. Джамиль запечатлел поцелуй на материнском лбу.

– Алла йахмики йа ибни, – всхлипнула Худа, моля Всевышнего уберечь ее сына.

– Прощай, хальту Амаль, – сказал Джамиль ровным голосом. – Та, в честь которой наречена моя сестра.

Он констатировал очевидное, но не позволил себе второго взгляда на оазис, который этого ждал, стоя рядом со мной.

Не приблизившись к моей дочери, Джамиль опалил ее томлением, убедительным оправданием своей сдержанности, прощанием навеки до того, как наступит финал. То было священнодействие обреченного на смерть.

Джамиль шагнул к единственной фотографии, что висела на стене; поцеловал стекло, за которым Джамаль, его брат-близнец, навеки остался двенадцатилетним.

И ушел во тьму.

В два часа пополуночи мы услышали рев танков; успели подумать, что так, наверное, мурлыкал бы чудовищный зверь из семейства кошачьих. Мы трое прижались друг к дружке. Остывший металлический чайник стоял на своем месте. Мансур глубже ушел в молчание; он продолжал рисовать. Худа не выдержала: обратив лицо к Мекке, она беззвучно молилась.

Вот к реву прибавились другие звуки. Оглушал хриплый свист снарядов, изрыгаемых танками; пронзительно визжали другие снаряды – те, которые сбрасывал вертолет. С грохотом падали, с оглушительным, сухим треском взрывались авиабомбы. А в промежутках, в минуты затишья, выводили свою тоскливую песню сверчки, вылезшие из тайников, да плакали малые дети.

Военные уже обшаривали дом за домом.

Оркестр смерти и разрушения исполнял свои импровизации девять дней, порой давая передышку отдельным «инструментам», но ни на миг не умолкая вовсе. Все это время мы не выходили из наглухо задраенной мешками комнаты – по сути, того же кухонного подпола, только чуть более просторного.

– Помнишь, Амаль?

– Помню, Худа.

Мы знали: Дженин ровняют с землей. Ревели бульдозеры – будто драконы устроили оргию; пол и стены дрожали, как при землетрясении. Мы составили план исхода, понимая, что рано или поздно бульдозеры доберутся и до нашего дома. Худа собрала семейные фотографии и документы, спрятала маленький сверток на груди, под саубом. Паспорта гражданок США мы с Сарой переложили к себе в бюстгальтеры. Мы, все четверо, были обуты и не осмеливались снять туфли.

Весь этот ужас и хаос я переживала будто во сне, млея, изнемогая от любви к дочери, – я как будто вновь родила ее. Все девять дней мы почти не умолкали, целыми пластами снимали коросту с главных слов – тех, которые каждая из нас не смела произнести гораздо, гораздо раньше. С неба лилась на Дженин сама Смерть, стены дома язвили пули и осколки – а мы с Сарой очищались от струпьев боли и горечи, которые не трогали столько лет. И, вопреки кошмару, а может, как раз из-за него, мы признались друг другу, как нам не хватает Маджида.

– Мне всегда хотелось побольше узнать о папе. Поговорить с тобой о нем, мама. Почему ты отмалчивалась?

Сарины глаза наполнились слезами. А ведь это глаза Маджида – бездонные черные колодцы; и так же вниз идут их внешние уголки, и так же одна бровь может изогнуться сама по себе, образовать отдельную улыбку. Сара – копия отца, женская версия Маджида. В пыльном чулане воспоминаний сохранились только осколки – морщинка, шрам, вихор на затылке, который никак не удавалось пригладить. Небо и Средиземное море, что на горизонте слили воедино свою лазурь. Однако мне помнилось, как пахли росинки Маджидова пота – трудового и любовного. После стольких лет мой бесценный муж умалился до запаха, до оттенка.

– Прости, Сара.

Я раскрыла объятия; щелкнул и отомкнулся замок моих челюстей.

– Я боялась… так боялась все всколыхнуть…

Мое сердце лежало теперь в раскрытых ладонях.

– Помнишь, Сара, как одиннадцатого сентября рушились Башни-близнецы?

Сара вскинула бровь.

– Конечно, помню. Назавтра ты весь день в своей комнате просидела, даже на работу не поехала. Мне казалось, ты принимаешь чужую трагедию слишком близко к сердцу. Теперь ясно: ничего я не смыслила. Башни-близнецы как-то связаны с моим отцом, да?

Снова, как двадцать лет назад, голос Юсефа – подавленный, скорбный, гневный, бессильный – прорвался, добрался до меня.

– Твой отец погиб точно так же. Израиль разбомбил район, где мы жили – где он жил один. А накануне он твердо решил вылететь из Бейрута, чтобы быть с нами.

Впервые я произнесла эти слова: выпустила их из сердца, а не только из уст. Больше не было ни ярости, ни бешенства, ни отчаяния. Только сладостная боль. Только печаль – такой печалью можно укутать сердце; такую печаль можно греть в ладонях.

– Боже!

Сара обняла меня, приникла ко мне.

– Я горевала по нему три тысячи раз. Я жалела