Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

себя – одиночку, лишенную той чести, что оказывают вдовам погибших. Те, другие женщины, которые овдовели одиннадцатого сентября, получали соболезнования, их детям была гарантирована поддержка. Сколько красноречия на них излилось! Какая трогательная солидарность были им явлена! А я осталась один на один с обесцененной гибелью любимого. С презрением к моей утрате. За мной следило ФБР – всюду, куда бы я ни направилась. Прошлое не отпускало меня, но одиннадцатого сентября передо мной словно были прокручены последние секунды жизни твоего отца. Он мерещился мне в каждом из тех, кто пытался спастись через окно, и в каждом трупе, извлеченном из-под завалов. А себя я видела утешаемой, понятой, любимой – такой, какой мне быть не дали.

Сара заплакала от чувства вины, от своей тогдашней досады на меня.

– Мама, мама! Мне так стыдно. Я же не знала. Какая я была черствая, не понимала ничего.

Я взглянула в лицо дочери. Вот как солнце заходит и вновь восходит, и циклу этому не измениться, так и моей любви к Саре пылать вовеки, ведь она глубже самого Времени, сильнее самого Господа Бога.

– Не плачь, хабибти. Не надо ничего объяснять. Я была не слишком хорошей матерью. Сама виновата – рассказала бы тебе раньше про папу. Так, как сейчас, нам следовало поговорить еще много лет назад. Не извиняйся, а сама прости меня.

Шум непосредственно за стеной всполошил нас. Задремавшая было Худа вздрогнула, очнулась. И вот мне снова – неполные двенадцать, и я – в кухонном подполе.

Мы с Худой обнялись и стали молиться; невозмутимый Мансур рисовал. Не прекращая молитвы, мы ощупали себя – на месте ли документы? Проверили, не развязались ли шнурки; вытянули и размяли ноги – судорога в икре могла стоить жизни. И все это мы проделали сидя, ведь мешок с песком мог и не задержать осколок снаряда, летящий в окно. Крепче прижаться друг к дружке, затаиться в самой безопасной из комнат. Не обращать внимания на писк: это только мелкие пичуги, образы страха, что вырвались из наших сердец. Никогда я не видела Сару такой перепуганной. Румянец – и тот, казалось, сошел с ее лица и спрятался. Я стала приглаживать ей волосы, зачесывать назад, открывая лоб. Я целовала ее меж бровей, и в щеки, и в подбородок – смывала поцелуями страх, пока не отгремела канонада. Пули, танки и вертолеты вернулись в свой мир, где есть место только пулям, танкам и вертолетам. За окнами снова тихо, и мы пришиблены этой тишиной, взрываемой лишь изредка стоном или плачем.

Наверное, солдаты глядят на дело рук своих. Попискивают невидимые пичуги, а так – ничего, терпимо. Тишина все длится – пожалуй, можно выдохнуть. И мы выдохнули, и сдули, загнали в угол докучливых пичуг, и позволили себе заговорить – сначала шепотом, затем – вполголоса.

– Мама, это была любовь с первого взгляда? Когда ты поняла, что любишь папу? – спросила Сара.

Действительно: когда? Мне казалось, я любила Маджида всю жизнь. Да и возможно ли определить тот самый первый миг? Нет, так же как невозможно уловить миг перехода ночной тьмы в предутреннюю лазурь.

– Не знаю, хабибти.

Сказано было от сердца, но Саре требовалось нечто большее – история.

– Пожалуй, это случилось, когда твой папа вез меня из аэропорта. Мы приехали в лагерь, он вылез из машины – у него был старенький «Фиат» – и давай раздавать конфеты детям. Малышей набежало несколько дюжин, они обступили со всех сторон. Очень трогательная была сцена…

Тоска, страсть и горечь подступили к горлу. В глазах защипало. А через миг милостью Всевышнего пролились благодатные слезы.

– Расскажи еще про папу, – попросила Сара.

Тишины хватило ненадолго. Мы вновь услышали взрывы, но теперь за ними следовали пулеметные очереди.

Ужас, который ширился, заполняя тесное жилище Худы, на новый уровень возвел наши связи – между матерью и дочерью, между двумя давними подругами.

– А знаешь, Амаль, – начала Худа, – Фатима ведь писала мне про тебя и Маджида. Такая счастливая она была, судя по письму…

Худа потупила взор.

– Только до меня это письмо дошло через много месяцев, уже после… после того, как…

– Оно цело?

– Разумеется. Я храню его вместе с документами.

Худа извлекла из нагрудного кармана толстый конверт, вынула лист оранжевой почтовой бумаги. Такую бумагу Фатима держала в кухонном шкафу: образ тут же всплыл в памяти. Я развернула письмо и прочла, что Фалястин быстро подрастает, что Юсеф весь в работе и в тревогах, что они с ним очень рады моему возвращению. Дальше было про меня и Маджида – Фатима хвалилась своим талантом свахи. Выходило, что наша свадьба – исключительно ее заслуга. Как раз подтвердилась ее вторая беременность. «Можешь не верить, но Амаль тоже ждет ребенка. Ей рожать в сентябре – как и мне!» Еще она писала, что скучает по Худе и по своим родным, которые остались в Палестине. «Когда-нибудь» – этим словом она заканчивала письмо.

«Иншаллах. Милостью Всевышнего однажды мы снова будем вместе – мы все. Юсеф, я и наши дети; Амаль с Маджидом и детьми, ты и Усама, и ваши дети. Я мечтаю об этом дне.

С любовью,

Фатима».

На седьмой день забрали Мансура. Металлическая дверь распахнулась – замок был вырван. Пока двое солдат проводили обыск, третий велел Мансуру раздеться до белья. Мы отвернулись в бессмысленном усилии избавить его от унижения. Мансуру завязали глаза. Послышался лязг – это защелкнулись наручники. И юношу увели, словно покрывалом окутанного своей благородной немотой, и его разворошенные рисунки плавно легли на пол белыми листьями.

– Да пребудет с тобой Аллах, – сказала Худа.

Ни одной слезы она не проронила. Наверное, все их выплакала.

– Мансур вернется. Они его изобьют, как обычно. Он всегда возвращается, – произнесла она в большей степени для себя.

«Всегда» – подходящее, укрепляющее веру слово.

Мы собрали рисунки, сложили стопкой. Вот он, мир Мансура: Худа за молитвой, Сара в моих объятиях, Джамиль крушит врагов; а вот Сара в профиль, и все мы, сгорбившись, доедаем последние крохи, и ангел смерти маячит на заднем плане.

Воды осталось совсем чуть-чуть, хлеба тоже. Да что там такое, за окнами? Мы не смели оттащить мешок с песком, выглянуть. Мы страшились подойти к искореженной железной двери, в которой имелась дырка.

Звуков извне не доносилось, причем уже довольно давно. Значит, скоро по улицам поедет джип с громкоговорителем; значит, нам позволят выйти из домов. Так мы думали – но ошибались. Никто ничего не объявлял, а вода и