Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

В докладе ООН, подготовленном людьми, которые никогда не посещали Дженин, не говорили ни с жертвами, ни с палачами, обнаружился неожиданный вывод: никакого насилия не было. И этот вывод эхом прокатился по американской прессе. «НАСИЛИЕ В ДЖЕНИНЕ – ЭТО МИФ»; «ПО ЗАЯВЛЕНИЮ ИЗРАИЛЬСКОЙ СТОРОНЫ, В ДЖЕНИНЕ КАЗНИЛИ ТОЛЬКО БОЕВИКОВ» – под такими заголовками выходили статьи.

«Мама, они вторично убили и похоронили тебя – в своих газетах. Как такое простить, мама? И забудет ли это Дженин? Как жить с таким бременем? Как вообще жить в мире, который десятилетиями отворачивается от подобной несправедливости? Это и значит – быть палестинкой, да, мама?»

Сердце Сары обволакивает безмолвный вопль; сгущается подобно туману. Ни слов в нем, ни темы. Временами Саре кажется, что надо расставить все точки над i – того требуют история и сама человечность. В другое время Сара чувствует жгучий гнев.

Но в те минуты, когда она пребывает под пологом уединения, ей слышится бессловесный шепот из глубин души, знакомая жажда отсрочить смерть Амаль хоть на миг, чтобы в ответ на ее последние слова произнести: «Я тоже люблю тебя, мама».

Глава 46. Частицы Бога

2002–2003

Через несколько недель Ари, как и обещал, отвез Сару в Айн-Хауд. Они пригласили с собой Давида, тот согласился. Они прошли по улице втроем; они видели, что всюду понатыканы образчики «современной скульптуры». Несколько человек, по большей части евреи родом из Франции, писали пейзажи на открытом воздухе. Прогуливались местные жители: мужчины в шортах, женщины в платьях с открытыми плечами.

– Вот он, дом семьи Абульхеджа, – произнес Ари, указывая на восхитительный каменный особняк, окруженный садом и цветниками.

– А нас пустят внутрь? – спросила Сара.

– Давайте спросим.

Ари постучался.

Вышла недурная собой еврейка чуть за тридцать. Поняв, что трое под ее дверью движимы ностальгией по былой Палестине, она ответила отказом.

– Знаю я, чем такое кончается. Это теперь наш дом, поймите уже наконец.

Интонацией она выделила слово «наш».

– И притом у меня ребенок спит.

С этими словами она захлопнула дверь. Несостоявшиеся гости были вынуждены уйти. Сара сфотографировала конюшню, где когда-то жили Гануш и Фатума. Она еще раньше обещала двоюродному дедушке Дарвишу побывать возле этих каменных построек, с которыми были связаны его самые дорогие воспоминания. Три сына Дарвиша участвовали в восстании и погибли. Двое других попали в тюрьму. Сам Дарвиш призывал к себе смерть, но уцелел вместе с вечным унижением своим – инвалидным креслом.

Могилу Басимы удалось найти не сразу. Большая часть надгробных камней куда-то исчезла, само кладбище заросло травой, но среди высоких стеблей сохранились бело-алые розы.

– Кажется, Басима похоронена вот на этом месте, – сказал Ари. – А розы высаживала Далия.

Сара нагнала Ари и Давида. О могиле и розах ей совсем недавно поведала Амаль, так что Сара сразу догадалась, на что именно взирают ее спутники, и предложила:

– Давайте прочтем Фатиху за упокой души моей прабабушки Басимы.

– Непременно, – отозвался Ари.

– А вы подскажете слова? – спросил Давид – он наконец-то решился.

– Непременно.

Прежде чем закатилось солнце, Сара проехала немного дальше, к Хайфе, к морскому побережью. Она обещала амту Худе сфотографировать море. За всю жизнь Худа так и не осуществила свою детскую мечту – отправиться на пляж и посидеть там просто так, ведь плавать она все равно не умела.

В Дженине Сара обрела родню, которой ей так не хватало. Худа стала ей вроде тетушки. От Дарвиша, двоюродного деда, произошло немало троюродных братьев и сестер, а также племянников. Но больше всех Сара привязалась к Мансуру.

Через год после смерти матери она все еще жила в Дженине, участвовала в восстановлении домов. Процесс шел медленно, ведь процветающие государства Персидского залива отнюдь не поставили на поток гуманитарную помощь собратьям по вере.

Сара нашла работу во французской неправительственной организации; жила она в доме Худы. К ним часто приезжали Давид и Якоб. Этих столь разных людей сблизила память об утрате и надежда на отдохновение; они стали чем-то вроде семьи.

После смерти Амаль Давид завязал со спиртным. Вот его запись на Сарином веб-сайте:

«Я больше не пью, сестра. Это твой дар. Мне никогда не стать ни абсолютным иудеем, ни стопроцентным мусульманином. Мне не быть ни палестинцем, ни израильтянином. Но я доволен уже тем, что являюсь человеком, ведь ты приняла меня. Ты поняла, что, способный на большую жестокость, я также способен на великую любовь».

В конце концов Сару депортировали в Соединенные Штаты, где она нашла должность в медиасети «Аль-Джазира». Вместе с Сарой в Америку поехал ее кузен Якоб – он учится в Университете Темпл, где училась Амаль. Похоже, у Якоба способности к математике, как у его дяди Юсефа.

Еще в Дженине Сара сумела выхлопотать визу для Мансура. Этого юношу она полюбила как брата, которого у нее никогда не было. Усаму выпустили из тюрьмы, так что Мансур получил благословение на отъезд и от матери, и от отца. Сара вернулась домой, в Пенсильванию, вместе с Якобом и сразу же прислала Мансуру авиабилет. Все трое живут в старом викторианском доме, отремонтированном Амаль; в доме, где Сара выросла и повзрослела. А вот что написал на ее сайте Давид:

«От Усамы и Худы я узнал, что Мансур теперь изучает изобразительное искусство и на неполной занятости работает вместе с Сарой. “У него дела хорошо идут. Пишет нам, не забывает. Вот, послушай-ка”, – сказала Худа, вынимая пачку писем. И зачитала отрывок из письма, где Мансур делился впечатлениями: другой мир, не знающий оккупации, вверг его в трепет. Ему и не снилось, как ликует душа того, кто не подчиняется военному режиму и волен идти или ехать, куда вздумается.

Я часто бываю у Худы и Усамы. Худа готовит невероятные вкусности, но главное – эти люди помогают мне преодолеть тягу к спиртному. “Кальян куда лучше”, – обычно говорит Усама, и мы вместе курим. Пока что самым приятным из ароматизаторов мне кажется яблочно-медовый.

Вчера я в очередной раз ездил к моим дженинским друзьям. Речь зашла о наших детях; Усама заметил, что они живут как родные братья с сестрой, хотя Сара – американка, Якоб – израильтянин, а Мансур – палестинец.

“Это чудесно”, – сказала Худа, сверкнув своими тигриными глазами, наверное, самыми красивыми на свете.

“Да, это чудесно”, – подтвердил я и затянулся яблочно-медовым табаком.

С любовью,

Давид».

…С любовью, Исмаэль