Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

заживо задавил бульдозер. Ну да ты, наверное, и сама знаешь. Наверное, хаджи Салем тебе истории рассказывает там, на небесах? Жаль, я с ним так и не познакомилась. А очень хотелось увидеть его беззубую улыбку, коснуться его пергаментной кожи. И выклянчить рассказ о Палестине, как ты делала в детстве. Ему за сотню лет перевалило, представляешь, мама? Прожить больше века, чтобы тебя впечатал в землю бульдозер! Это и означает быть палестинцем?»

Апрель – месяц цветов – навсегда оставил Сару в материнских объятиях. В этом месяце мать и дочь заново полюбили друг друга, ночи напролет говорили, в то время как за стенами, служившими им защитой, бушевала, кипела ярость. В этом месяце Амаль наконец-то обрела пристанище – и оно оказалось в глазах ее дочери. На сайте Сара делится воспоминаниями об этом апреле – истоке и конечной точке. О месяце, с которого началась любовь Сары – и ее ненависть.

Сара вернется в Пенсильванию. Это решено, ведь она уже настрочила на сайте слишком много, и ее имя – в израильском списке «лиц, угрожающих безопасности». На этой земле спрятаться негде, здесь искоренены даже призраки памяти. Но сердце Сары никогда не покинет Дженин.

Худа бродила по лагерю словно во сне. Здесь она появилась на свет; здесь перенесла надругательство и чудовищный ужас, здесь была любима и лелеема – и вот в очередной раз Дженин уничтожен. Из океана руин там и сям выныривали обломки судеб. Худа не просто шла – она высматривала. Вот женский банный халат – как повесили его на крючок, так он и висит на уцелевшей стене. Худа его узнала: он принадлежал соседке, с которой она была дружна. Но она не взяла халат себе. Вот рука – она торчит из щебня, видны только пальцы. Кто-то похоронен заживо. Худа почтительно обошла руку, прочла Фатиху за упокой души несчастного. Вот детская туфелька. Всюду валяются школьные учебники – изодранные, с отпечатками танковых гусениц на страницах. А вот кукла. Однорукая. Худа взяла ее. Медленно опустилась на землю. Вгляделась как могла пристально. Само Время завихрилось в ее сердце – она вновь была девчонкой. Ощущение вызвало улыбку, пусть и горькую. Худа пригладила свалявшиеся кукольные волосы – жест вызвал слезы. Худа тихонько поскуливала, как человек, чье сердце который год продолжает понемногу крошиться. А потом она закрыла глаза и вознесла молитву: «О Аллах, помоги нам пройти эту жизнь до конца».

Худа плакала навзрыд только на похоронах – выла над телом подруги детства. Над единственным телом, которое могла предать земле. Джамиля так и не нашли. Материнское чутье говорило Худе, что ее мальчика убьют. Но может ли к такому подготовиться материнское сердце? И Худа перестала сдерживаться и выпустила в пространство звериный вой. Любовь и смерть сыновей исказили ее лицо. Худа вонзала ногти в могильную землю; она ее месила, будто под яростными пальцами была сама ее судьба; загребала целые пригоршни горечи, швыряла вверх и себе в лицо. А потом долго сидела, вся перепачканная, и плакала, плакала.

Давид тоже был на похоронах, молча стоял рядом с Худой над братскими могилами – семью длинными рвами. Он хорошо знал Худу – в процессе поисков семьи именно от нее получал сведения. Но теперь они не перемолвились ни словом. Похороны проходили в полной тишине.

Могилы были вырыты немногими выжившими мужчинами. Дети с любопытством наблюдали, как опускают в землю запеленатые тела. Женщины хватали целые пригоршни с могил, размазывали грязь по лицам. Их гортани издавали скорбный клекот, наверное, схожий с клекотом первобытных птиц; такого мир еще не слышал.

Давид тихо плакал. От него, вынужденно трезвого, разило потребностью в алкоголе. Над телом сестры он не издал ни звука, но его горе тяжко нависло над всеми семью рвами, будто дождь, которому не дано пролиться. Слезы копились в сердце одиночества, которое не утопишь в спиртном, не убаюкаешь, не приголубишь.

Ари Перлштейна ноги не держали. Он скорчился над могилой Амаль, придавленный горем, как неподъемным заплечным мешком, и тихо говорил с нею.

– Прими это, – шептал он мертвому телу. – Я твоему отцу обязан жизнью. Передай ему, что лучшего друга у меня не было.

И Сара заметила, как на закутанную в покрывало мертвую маму легла брошь с восемнадцатью жемчужинами.

«С тобой похоронили брошку миссис Перлштейн, мама».

Через много часов изнеможение и жажда взяли верх, и скорбные выкрики уступили место подавленному молчанию: казалось, устала сама скорбь. Ари поднялся, кое-как прохромал к остальным и стал молиться за усопших по мусульманскому обряду. Люди читали Фатиху, при каждом «Да будет так» склоняя лица над сложенными ладонями.

– А знаешь, Сара, ведь арабским молитвам меня выучил твой дедушка, – позднее сказал Ари.

– Я никогда его не видела.

– Я расскажу тебе все, что помню. Впервые я увидел его еще будучи мальчишкой; я был рядом, когда он женился на твоей бабушке Далии. Могу и о прадеде с прабабкой тебе рассказать. Их звали хаджи Яхья и хаджа Басима. Хочешь, поедем вместе в Айн-Хауд; поглядишь, откуда родом твои предки. Я там с юношеских лет не бывал. Очень поэтично будет вернуться с внучкой лучшего друга; да, очень поэтично.

Ты меня обяжешь, если согласишься, Сара. И Хасану это по душе придется, где бы он ни пребывал. Я ведь у него в долгу.

Страшные рассказы о разрушении Дженина просочились в соседние селения. Безжизненное юное тело на металлической балке – куфия и красные повязки говорят о том, что это повстанец. Столетний старец, всеми любимый патриарх, раздавленный бульдозером в своей же лачуге. Американка палестинского происхождения, застреленная снайпером в попытке спасти свою дочь. По слухам, ее тяжело ранил израильский военный, еще когда она была девчонкой; тогда она выкарабкалась, а теперь вот погибла от пули, что летела в ее дитя. Эта история стала широко известна. Муна Джалайта позвонила «колумбийским сестричкам», рыдала в трубку: «Амаль убита! Убита в Дженине!» Дальше – больше: история пересекла океан, достигла Элизабет – и та долго плакала на мужнином плече по женщине и ее дочери, которых они с Мухаммадом любили, о которых заботились. Анджела Хаддад и Бо-Бо тоже скорбели по Амаль. Но потрясение случилось – и отпустило.

Израиль в конце концов открыл доступ в Дженин, однако представители ООН так и не удосужились там появиться. Не приехали и американские конгрессмены – любители посещать места гибели террористов-смертников и клясться Израилю в вечной поддержке. Дженин похоронил в общей могиле пятьдесят три тела, в том числе Амаль, но сотни