Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Наверное, она их сильно впечатлила, раз дядя почти полностью оплатил празднование моей бар-мицвы, – с усмешкой сказал Давид.

– Как ее звали – твою маму?

– Иоланта. По-польски это значит «фиалка». – Давид улыбнулся. – Лиловый был ее любимым оттенком.

По словам Давида, Иоланта была сердечной, отзывчивой женщиной; ее платья больше походили на цветущий луг. Невысокая, с годами она располнела до шарообразности; «а таких густых ресниц, как у нее, наверное, ни у кого больше нет». Всю жизнь она носила платья до колена, летом с короткими, зимой – с длинными рукавами, туфли и сумочку подбирала в тон, а если в цветочном рисунке платья не оказывалось ни лилового, ни розового оттенка, Иоланта прикалывала к груди крошечный букетик фиалок, которые выращивала дома, в горшках.

– Она обожала готовить и угощала всякого, кто приходил в дом. Звучит как клише, знаю, – но на столе у нас всегда стояло блюдо с домашней выпечкой для меня и моих школьных друзей. По праздникам она пекла разные вкусности в огромных количествах и приглашала в гости столько народу, сколько вмещал наш дом, плюс еще пару-тройку человек. Стол накрывала своими силами, с рвением и любовью.

В голосе Давида сквозило благоговение. Иоланта, похоже, обладала всеми качествами, которых, к моей давней детской досаде, не имела моя мама, – то есть была нежной, заботливой, не скупилась на ласку. Семнадцатилетней узницей концлагеря, запуганной, истощенной, она встретила солдат союзнической армии. Вся ее родня погибла в лагерях и гетто во время Второй мировой. Ирония же, вонзившая ядовитые клыки мне в душу, состояла в том, что моя мама – та, которая произвела Давида на свет, – тоже едва выжила в резне, потеряв почти всю свою семью. Только эта трагедия корнями уходила в трагедию европейских евреев, подчеркивала жирной чертой неотразимую истину: палестинцам пришлось расплачиваться за еврейский холокост. Евреи убили маминых родных, потому что немцы до того убили родных Иоланты.

– Ну а твоя мама – какая она была? – спросил Давид.

Сумеречный призрак вырвался, завис надо мной – воин в иссеченных доспехах. Поднял меч: попробуй допусти хоть одну нелестную для Далии картинку из прошлого! Мамина рука в вечном движении, не зависящем от ее воли; стиснутые челюсти; непроницаемое одиночество; десятки успешно принятых младенцев; несгибаемый характер… Нет, не в ее пользу будет противопоставление нежной, сердечной Иоланте с ее цветными платьями, в тон подобранными аксессуарами и домашней выпечкой, готовой к приходу сына-школьника. Вопрос Давида прозвучал как призыв к оружию. Мы с Далией против Иоланты с Давидом. Мы с Далией против целого мира. И я выложила одну фундаментальную истину о мамином сердце – ту истину, которая мне открывалась понемногу на бессчетных зорях изгнания. Будто бы отмирало слой за слоем все внешнее, разрушалась крепость, возведенная мамой в сговоре с судьбой.

– Ее любовь не ведала пределов, – сказала я.

Фраза скатилась с моих губ сама собой – так истина бьет фонтаном, едва ее признаешь, так воздух вырывается из легких человека, спасенного из воды.

– В детстве мама казалась мне отчужденной.

Но со временем я поняла: она слишком ранима для этого мира.

Скорбь принесла Далии в дар стальную волю. Скрывшись под этим панцирем, Далия любила, не приближаясь к объектам любви, не нарушая пределов своего одиночества, защищенная от трагедий, что ей выпали.

Давид слушал внимательно, благодарный за возможность взглянуть хотя бы на эскиз к портрету женщины, которая дала ему жизнь.

– Мама утратила нечто очень важное в шестьдесят седьмом году, в тот день, когда решила, что я погибла при взрыве. Я тогда пряталась в кухонном подполе вместе с Худой и Аишей, моей новорожденной двоюродной сестрой. Наш дом был уничтожен, – продолжала я. – Наверное, это потрясение стало последней каплей. Много лет меня не отпускает чувство вины – как знать, вдруг я могла спасти маму?

Если бы только я не уехала с сестрой Марианной в Вифлеем, если бы не бросила маму в палаточном госпитале, демонам на растерзание! Если бы осталась, обняла ее – было бы тогда все иначе?

Из шкатулки, где хранилось письмо Юсефа, я достала мамин шелковый платок и вышитый нагрудник с ее любимого сауба. То и другое я держала в пластиковых пакетах, и мамин запах не совсем выветрился, хотя уже прошли десятилетия. Давид взял обе вещи, поднес к лицу, потянул носом.

– А она была не любительница мыться.

Я улыбнулась, впервые ощутив нечто вроде упоения маминой сомнительной чистоплотностью. На краткий миг бремя приподнялось над моими плечами, и я поняла, что Далия, она же Умм Юсеф, неутомимая мать, отдававшая много больше, чем получала взамен, была тем незамутненным, едва заметно пульсирующим родником, из которого я всю жизнь черпаю силы. Мне пришлось улететь в другое полушарие, гореть на работе, томиться скорбью и барахтаться в чужеродности, чтобы понять: мое упорство на самом деле проистекает из маминой стойкости.

– Что с ней случилось? – спросил Давид.

– Вскоре после войны шестьдесят седьмого года ее постигла деменция.

Однако я не смогла объяснить Давиду, что эта самая деменция была не чем иным, как милосердным поцелуем Всевышнего.

Переход из юности в зрелость Далия совершала, ощупывая ночную тьму в поисках потерянного сына, коря себя за бессилие. Она любила не ради восторга любви и не в расчете на благодарность. Она любила вопреки своему желанию. По ночам она почти не спала: лежа на матрасе из вспененной резины, ждала, когда вернется муж, чтобы, таясь за фальшивым сном, удостовериться: он съел оставленный для него ужин. В ежедневное мытье посуды, уборку, стирку, вышивание, сворачивание матрасов, служивших постелями, родовспоможение и огородничество она вливала тонны энергии. А еще с истовостью совершала пятикратный салят. Когда дяде Дарвишу понадобилась новая инвалидная коляска, мама тайком продала второй ножной браслет, давно утративший свою пару, а деньги оставила на пороге дядиного дома. Лишь меня она посвятила в эту тайну. Не выходя из тени, она наблюдала за всеми нами пристально, заботливо, ненавязчиво, а стоило кому-нибудь приблизиться, чтобы нежно поблагодарить ее, – суровела и пряталась в своем мистическом мире. Увы, ее сердце было сделано вовсе не изо льда – оно было из бурлящей вулканической лавы, которую мама сдерживала исключительно своей волей, не давая ей хлынуть наружу: отсюда ее стиснутые челюсти и неустанный трепет руки. Крайне редко раскрывалось это сердце. Возможно, реальность померкла для мамы не столько по причине бесконечной цепи трагедий, постигших палестинский народ, сколько из-за того, что мама не могла хоть чуть-чуть приглушить свою