Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Вот и мой брат, так же как ты, Амаль, уставился на шрам, когда впервые меня увидел.

– Его звали Юсефом, – процедила я, еле сдерживая негодование. – Ты избивал его?

Едва прозвучал мой вопрос, как призраки целого народа, ничуть не смягченные ни памятью о страданиях Давида, ни представлениями о справедливости, ринулись ко мне, замелькали, словно кадры черно-белой кинохроники. Вот я у папы на коленях – он своим глуховатым голосом читает мне стихи Халиля Джебрана; вот солдатские берцы, вот телега, вот ангельское личико малютки Аиши; вот сестра Марианна и приютские девочки, вот взрывы, крики, стенания, вой обреченных. Я обратилась к картинам перенасыщенного прошлого, чтобы вызвать в сердце гнев, но они наполнили его печалью.

Давид поник головой, будто осознал, сколь мучительны несправедливость, вошедшая у всего мира в привычку, и изгнание как таковое, ставшее хроническим, как недуг.

– Да, – кивнул он, и его подбородок задрожал.

Я хотела чувствовать к нему ненависть – ведь я любила Юсефа. Но в скорбном лице Давида я видела тени маминых глаз, папиного носа и его собственного вывернутого наизнанку происхождения.

– Амаль, а нет ли у тебя чего-нибудь покрепче кахвы? В смысле спиртного?

– Пиво есть.

– Годится.

Я наблюдала, как он тянет пиво. Такая манера созвучна беспросветному одиночеству – тому, которое подстрекает употребить «что-нибудь покрепче кахвы». В Давиде было печальное величие человека, смирившегося с тем, что отныне он будет принимать пищу, сидя один за столом, накрытым на пять персон. Не сломленный, но и не выкованный из стали, передо мной был просто человек, которого я едва знала; человек с непомерной способностью творить зло и добро, любить и ненавидеть. Просто – мой брат.

Я почти упала на диван, откинулась на спинку и вдруг заметила пыль под журнальным столиком. И тотчас явилось отчаянное желание еще хоть раз увидеть Юсефа. Как бы он вел себя в этой комнате, с Исмаэлем и со мной? Родные братья и сестра, все трое – из колыбели безбрежной трагедии; каждый отделен от двух других, но их шепот – неотвязен.

Давид мне брат, и он же – израильтянин, который воевал за Израиль. Противоречие могло разрешиться только его раскаянием, причем истина, которой я жаждала, грозила кардинальной переменой.

Я прижала ладонь к собственному шраму, ощупала окопы вмятин и бугры грубой штопки; я вспомнила свист пули, взрывшей мою плоть. Мне нужно было оказаться в утробе воспоминаний, услышать откровение Давида.

* * *

– Это ты пытал его в тюрьме? – спросила Амаль.

– Нет, – поспешно отвечал Давид, будто удивленный, что она могла такое заподозрить.

– Ну а возле Барты, на КПП, ты его избил?

– Я, – выдохнул Давид.

– Почему?

Давид потупил взгляд, стал объяснять: есть такая штука – жажда самоутверждения ради самоутверждения. Есть пьянящий эликсир – осознание, что отпора твоя сила не встретит. И есть дьявольский восторг безнаказанности.

– Не ищи тут ни причин, ни логики, Амаль. Мне было двадцать лет, меня облекли полной властью над другими человеческими существами. И я был зол. Я чуял, что он имеет отношение к тайне, которую скрывали мои родители. И в глубине души я страшился, что я сам – араб. Ярость и безнаказанность – а я знал, что ничего мне за это не будет, – пульсировали в моих руках, стоило только взять автомат.

Давид покосился на пустой стакан.

– Можно мне еще?

Подливая пива Давиду, глядя, как в стакан струится светлая жидкость, Амаль думала о воде – той, которую лила на руки, на лицо Юсефа, окровавленного, насилу доведенного до дома Амином, его приятелем; это было в тот самый день.

– Я одна из немногих знала, почему Юсеф тогда оказался на КПП; вообще-то, он должен был быть на работе, – заговорила Амаль.

Давид поднял глаза.

– Юсефа привела туда любовь. Я знаю, потому что сама бегала из Дженина в Барту и обратно – носила любовные письма.

То, что было между Юсефом и Фатимой, выходило далеко за рамки определения «период ухаживания», потому что такие периоды обычно не растягиваются на целые годы. Одержимость друг другом, возникшая чуть ли не с первого взгляда, была вынуждена умерить пыл, охлажденная упрямым намерением Юсефа стать достойным Фатимы. Он тянул со свадьбой: хотел утвердиться в профессии, чтобы денег хватало на все вероятные потребности будущей жены. Лишь когда была завершена учеба и накоплена приличная сумма, Юсеф, чтя традиции предков, попросил дядю Дарвиша посватать Фатиму – то есть заменить ему в этом деле отца. В день столкновения с Давидом на КПП близ Барты Юсеф как раз шел сообщить Фатиме, что скоро в ее дом явятся сваты.

– Письма я всегда носила вместе с Худой, а плату за услуги мы делили поровну. Юсеф давал нам два кирша за каждую вылазку, а Фатима не отпускала нас без конфет и домашней выпечки…

Путь к Барте лежал через рощу. Девочки шагали среди опунций, или, как их называют на Ближнем Востоке, сабров, и кустов жасмина. Упоительные ароматы – аридж – буквально вились над тропой. Именно во время такого похода они нашли Варду, однорукую куклу.

Амаль с Худой не особенно спешили: останавливались полакомиться дикими плодами прямо с веток, нарвать цветов и прикрепить букетики к своим пояскам; они перемывали косточки подружкам, они спорили, как делают все девчонки.

Примерно на полпути они устраивали привал под сенью «двойняшек» – так они прозвали два могучих кедра. Лет триста назад из Ливана привезли саженцы этих деревьев, но выжила и выросла только эта пара.

Под кедрами, а иногда в тени олив за «Вардиным домом» Амаль нарушала доверие брата и Фатимы – вскрывала и читала письмо. Затем они с Худой разыгрывали любовные сценки – конечно, в меру своего разумения.

Амаль: О, Фатима, я тебя люблю.

Худа: О, Юсеф, я люблю тебя сильнее, чем ты меня.

Амаль: Фатима, я боготворю тебя.

Сентиментальные излияния смешили девочек – но лишь до тех пор, пока письма не сделались тяжелы, пропитанные томлением, не поддающимся расшифровке, и откровенностью, которую Амаль и Худа не смели себе представить. Один раз, подстрекаемые любопытством, они попробовали разыграть содержание письма, но тут же отшатнулись друг от дружки.

– Караф! – воскликнули обе с отвращением. – Фу, гадость!

После этого случая писем они уже не читали, уверенные, что Юсеф с Фатимой одурачили их, нарочно сочинили это противное письмо, чтобы наказать за любопытство. И они переключились на более насущные дела: взялись обустраивать домик Варды, к которому других девочек тянуло как магнитом,