Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

ему пальцы рук. Мальчику не оказывалась медицинская помощь, ему не давали пищи потому, что отец его не мог заплатить выкуп в 750 долларов. Газета «Давар» сообщает о шестнадцатилетней девушке, избитой полицейским («он даже совал свою дубинку мне между ног», заявляла она) и затем брошенной в тюрьму за отказ подписать признательные показания. В номере «Хотэма» от 29 июня 1990 г. сообщается о тринадцатилетнем арестанте, который не желал давать показания против своего брата и за это был «отхлестан» по лицу и получил «кровоподтеки по всему телу». Мальчику «много часов» не давали еды и питья и вынуждали «мочиться и испражняться прямо в штаны».

Сообщая о тяжелой участи палестинцев не старше четырнадцати лет, арестованных «по подозрению в швырянии камней», «Хадашот» в выпуске от 24 февраля 1992 года пишет со слов осведомителя из числа служащих в центре содержания под стражей города Хеврона:

«То, что здесь произошло… чудовищно. Они изламывали дубинки о тела арестованных, били их по гениталиям, одного привязали на холодном полу и играли им в футбол – то есть в прямом смысле пинали ногами, будто мяч. Затем этого несчастного поразили электрическим разрядом, используя генератор от рации, и выставили под холодный дождь. Так он стоял несколько часов… Они буквально крушили кости узников… превращали людей в куски мяса».

Амаль читала эти отчеты, не ведая, что шестилетний мальчик с завязанными глазами – не кто иной, как Мансур, младший ребенок ее друзей Худы и Усамы.

Мансур был непоседлив и наблюдателен. Старшие братья дразнили его маменькиным сынком, а он ничуть не обижался, наоборот – млел в объятиях матери, таял от ее улыбки. Пока журналист щелкал затвором фотоаппарата, Мансур мочил глазную повязку слезами и молился, чтобы мама спасла его, а сама Худа в это время сходила с ума, не ведая, где ее младшенький. Мансура продержали в плену неделю; за это время Худа и Усама умудрились собрать пятьсот долларов и установить, где именно находится их сын. Никто так и не узнал, что же произошло с ним за эту неделю, но, привезенный обратно домой, мальчик избегал глядеть в глаза родителям, сестре, братьям, соседям. И утратил дар речи.

* * *

С тех пор Худа и ее младший сын закутывались в песню, прежде чем переступить порог бодрствования; умасливали ночь мелодиями, чтобы раскрыла двери для приятных снов. Усама, Амаль (старшая дочь) и близнецы Джамиль и Джамаль (все в одной комнате) внимали матери семейства, чтобы ее голос убаюкал заодно и их. Народными балладами Палестины Худа усыпляла семью во время первой интифады и еще долго после ее окончания.

Ах, мою ты судьбу, словно нитью, прошил,

Тайну в сердце оставил и скрылся вдали.

Сладкогласный, ты так о любви говорил,

Как поют на оливах весной соловьи.

Принеси же привет, добрый мой соловей,

Мне, которая зябнет на зимнем ветру.

Твое имя – маяк, что держу меж бровей,

И светить ему, милый, пока не умру.

Хотя семья жила в бесчестье изгнания, в условиях оккупации, в голосе Худы звучала сама свобода, которая доступна лишь тем, чья вера не знает сомнений. В любви между Худой и Усамой сохранились неутолимость юности и шаловливость котят. Их единственная дочь была для отца принцессой, для матери – подругой. Позднее Амаль вышла замуж за сирийца и переехала в Дамаск. Близнецы, рожденные в 1978 году, росли крепкими, упрямыми, неразлучными, готовыми хоть в пекло за семью и друг за дружку.

А на другом полушарии другая Амаль баюкала боль, как должна была баюкать свое дитя. Эта Амаль жила в тюрьме, собственноручно выстроенной изо льда. Ее жизнь вызывала ассоциации с разветвленной траншеей, окутанной туманом безмолвия и страха. В этот туман Амаль входила, стиснув зубы, сделав вдох и задержав выдох; она плутала, зная, что потеряла некую фундаментальную часть себя самой, но не представляя, ни что именно утрачено, ни где случилась потеря, ни как ее вернуть. Кончился период, когда Амаль принципиально избегала любых новостей из Палестины; теперь она прочитывала все, что сообщали о ее родине и ее народе, но взять лист бумаги, написать Худе или кому-нибудь из родных – тут у нее рука не поднималась. Каждую книгу, посвященную Палестине, она воспринимала как деталь замысловатого пазла, который обязана сложить. Она читала, чтобы помнить, но в гораздо большей степени таким чтением бичевала себя за благополучие – неизбывную свою вину.

А Худа – пела. И молилась.

– Пожалуйста, не швыряйтесь камнями, – просила она Джамаля и Джамиля, десятилетних близнецов. – Вы разбиваете мне сердце. И вашему отцу тоже, а ведь ему и так в тюрьме несладко. Его схватили, когда он бросил камень, и я не выдержу, если схватят и вас.

Но близнецы не слушались – они метали камнями по израильским танкам, потому что мальчишки – всегда и везде мальчишки, и вообще юность не церемонится с непрочным дыханием, которым связана с жизнью. Джамаль и Джамиль швырялись камнями не ради свободы – чересчур туманного понятия. Они швырялись, потому что это делали все их сверстники, потому что мальчик так устроен – рвется к приключениям, пробует себя в роли мужчины. Непонятная десятилетним детям политика была тут ни при чем. А вот безделье после закрытия Израилем школ в лагерях беженцев свою роль сыграло. В очередной раз выскользнув из челюстей смерти, Джамаль и Джамиль упоенно слушали биение собственных сердец. Примерно такое упоение чувствуют индейцы и ковбои. Некоторые из их приятелей уже пали от израильских пуль. Ставки были высоки: спасшегося ждала награда – эйфория почти оргазмическая. Продолжалось все два года, пока интифада не иссякла, а закончилось – гибелью Джамаля в двенадцатилетнем возрасте.

На глазах Джамиля другие мальчишки бросились врассыпную, а Джамаль упал как подкошенный. Джамиль был потрясен обыденностью смерти – никакого драматизма, только безмолвная констатация факта: да, это я здесь главная. Джамаль, не изменившись в лице, просто закрыл юные свои глаза – будто уснул; только глаза уж больше не открылись.

Джамиль сформировался под влиянием этой утраты. Смерть брата-близнеца грубо замазала все поры его мягкой души, превратила сердце в камень, выжав из него всю желчь. Гнев стал подобен дождевой завесе перед его глазами, облек собой каждую мысль, изгнал из отроческих лет не только смех, но и зной первых желаний.

Худа по-прежнему пела вечерами, но мелодии усыхали до бормотания, когда она оглядывала тех, кто остался с нею, – Амаль, Мансура и Джамиля. Убедившись,