Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

– Мама, мы не знаем этого человека. Если он мучил дядю Юсефа – только подумай, что он может сделать!

Амаль повернулась к дочери, положила ладонь ей на темечко, погладила по волосам.

– Я должна с ним встретиться, хабибти. Иначе никак нельзя.

Глава 40. Давид и я

2001

Давид будет здесь через час, а у меня еще не убрано. Мы с Сарой все обсудили: она считает, что первый этап встречи должен пройти без нее.

– Лучше вам сначала побыть один на один, мама.

– То есть теперь тебе все равно, что он может меня похитить и подвергнуть пыткам, так? – поддразнила я.

– Не то чтобы все равно. На всякий случай я сообщила нашей соседке, что у тебя сегодня свидание. – Сара подмигнула. – Теперь могу спокойно уехать: она глаз не сведет с наших окон.

Я улыбнулась, впитывая то бесценное, новое, что зарождалось между Сарой и мной.

– Но я хочу с ним познакомиться, так что вернусь часов в пять, – добавила Сара и вышла, закрыв за собой дверь.

Через несколько минут, когда я снова взялась за тряпку, Сара вбежала в дом.

– Мама, а ты меня не подбросишь?

Оказалось, ее «жук» не заводится.

Подруливая к дому, я увидела Давида. Раньше времени приехал, а у меня такой беспорядок. Я медлила, сидя в машине; сердце гулко стучало. Наконец, я выдохнула и шагнула в зимнюю сырость.

Давид стоял возле Малого клена, который я посадила перед домом лет восемнадцать назад, в противовес Старому клену, стройному великану во дворе. Пока я шла к Давиду, он не отпускал мой взгляд.

Мы оба чувствовали неловкость: что говорить, как себя вести? С виду он был старше, чем я воображала. Он был вылитый Юсеф.

– Привет, Амаль.

– Привет… Давид.

Пятьдесят три года никто не называл его Исмаэлем.

Мы вошли в дом. Я отодвинула пылесос, извиняясь за беспорядок. Я всегда извинялась, даже если перед чьим-нибудь визитом посвящала уборке целые часы. Давид чуть улыбнулся.

– Пустяки. Все равно через несколько часов мне вылетать. Уже и такси заказано.

– Я не знала, что ты пробудешь совсем недолго…

Обыденность интонации меня саму покоробила. Но как держаться с ним, как подбирать слова? И вот неуклюжим, пустопорожним разговором мы залатываем дыры несбывшихся надежд. Да, перелет был без эксцессов, один минус – храп соседа. Это «маленькое неудобство»; зато найти мой дом не составило труда, ведь я так толково объяснила дорогу.

– Я рада.

В Нью-Йорке ему случалось бывать, а вот в Филадельфии он впервые. Пока что город его не разочаровал. Я спросила, кем он работает.

– Я инженер. Скукотища.

А кем я?

– Отчеты составляю для фармацевтической компании. Скукотища.

Он – отец, я – мать. Кто у меня?

– Одна дочка, Сара.

А у него двое сыновей, Ури и Якоб. С женой развелся.

– Вот как? Жаль.

– У тебя что в плане семьи, Амаль?

«Что у меня в плане семьи?»

– Давай про это в другой раз. Как тебе Филадельфия?

«Черт, я уже спрашивала насчет Филадельфии».

Он медленно провел ладонью по лбу и волосам, словно снимая опостылевшую личину; за такой же личиной пряталась я сама. Определенно, не словесного пинг-понга он ожидал от нашей встречи.

Да и я тоже.

Он стал озираться, остановил взгляд на изображении основателей Айн-Хауда, которые поселились на этих землях еще во времена Византийской империи. Легенда гласит, что сам Саладин аль-Аюби даровал землю своему полководцу за храбрость в битве. Этот полководец – мой прямой предок; у него было три жены, его потомки с тех пор населяли Айн-Хауд.

– Это наша прабабушка, – заговорила я, протягивая Давиду фотокарточку цвета сепии. С нее робко улыбалась молодая женщина в вышитом саубе и белом платке, края которого свободно обрамляли ее завораживающее лицо. – Прабабушку звали Сальма Абульхеджа. О ее красоте ходили легенды, и многие девочки в Айн-Хауде были наречены в ее честь, – сообщила я.

Он молча взирал на вещественные подтверждения фактов, уже известных израильтянам, а именно, что свою историю они вырастили из костей и традиций палестинцев. Этнические евреи, прибыв в Израиль без малейшего понятия о хумусе и фалафеле, объявили то и другое «блюдами аутентичной еврейской кухни». Особняки в иерусалимском квартале Катамон они считают «традиционными еврейскими домами». У них нет ни старинных фотографий, ни древних рисунков, по которым можно было бы сделать выводы о том, как жили на этой земле наши предки, как любили и облагораживали ее. Они явились из чужих стран; обнаружив в результате раскопок монеты, отчеканенные хананеями, римлянами, османами, они взялись сбывать их как «еврейские артефакты». Они приезжали в Яффу, таращились на апельсины величиной с арбуз и восклицали: «Ого! Евреи толк в апельсинах понимают!» На самом деле, великолепные крупные апельсины – это вершина селекции, которой веками занимались палестинские земледельцы, совершенствуясь в искусстве выращивать цитрусы.

Давид распрямил поникшие плечи, кашлянул. Он знал, что не имеет отношения к наскоро состряпанной истории современного Израиля. Благородная древность струилась, вместе с кровью, в его жилах – но и она странным образом не принадлежала ему. Судьба поместила Давида меж двух миров, и в обоих мирах он был чужим.

– Выпьешь чего-нибудь? – спросила я. – Кахву любишь?

– А, кофе по-арабски. Не откажусь.

Благодарная за передышку, я скрылась в кухне.

Опершись на разделочный стол – сначала слегка, потом всем своим весом, – я стиснула челюсти. Исмаэль, беспомощный младенец, потерявшись, стал призраком для семьи; и вот он здесь – зрелый мужчина. Что до кахвы, давненько я его не варила. Куда же подевались мои серебряные чашечки? А, вот они. Чем он там занимается? Я стояла над кофейником, пока напиток не приобрел необходимую густоту. Подумала: «Это Далия научила меня определять, что кахве готов». Положила в традиционные чашечки светло-коричневую пену, долила темной жидкости.

– Угощайся.

Давид стоял возле камина и рассматривал фотографию, которую я сделала в Шатиле в восемьдесят первом году. Я подала кахву на столик рядом.

Из окошка фоторамки, показывая зубы, смеется Юсеф. Застенчивая улыбка Фатимы рождена любовью, глубин которой не измерить. Спеленатая Фалястин покоится на сгибе отцовского локтя.

Давид отвел взгляд от фотографии: его глаза увлажнились. Тишина стояла перед нами, как огромная оконная рама, за которой ветер гонял с места на место пятьдесят три года чужеродности. Далия передала своим детям темные глаза-вишни – вместилища беспредельной печали.

– Я так на него похож, – выдохнул Давид, пустив трещину по стеклу молчания.

Шрам тянулся вниз от его виска, извилистой тропкой огибая глаз. Я вообразила малыша, которого Далия прижимает к груди;