Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

к уху трубку. Нет, в душу не хлынули ни скорбь, ни гнев, ни даже любовь. Ничто не влилось – наоборот, все в душе запрятанное ринулось наружу. Слова Юсефа текли сквозь опустошенную оболочку, подобно реке, вымывали жизнь из клеток тела. О, эта влага; о, память! Дождевые капли на ветровом стекле «Фиата»; загрубевшие Маджидовы ступни, которые слегка царапают мои голые лодыжки; растительность на его торсе, что щекочет мне ухо и щеку; линии вокруг его рта, вызываемые смехом; изгиб темной брови – отдельная, самостоятельная улыбка; морщинки под его ушами; а когда он садился в постели, кожа на спине казалась гладкой, нежной… Его прикосновения, его поцелуи; его честность, его любовь…

Все это темнело на полу, казалось частью меня самой – беззащитной, уязвимой изнанкой. И я – пленница душевной пустоты – безгласная, раскачивалась, удерживая возле уха телефонную трубку, в которой уже затих голос моего брата, пропитанный нестерпимым горем.

Маджид. Любовь моя.

Новую реальность окружили в танце наши мечты – о детях, которых мы произведем на свет, о местах, где побываем, о доме, который построим, о смехе, который будет у нас один на двоих, о песнях, о жизни, о любви… да, о любви, которая не иссякнет. Зловещий хоровод вокруг факта: Маджид мертв. Убит. «Пепел, пепел, все упали»[24].

В состоянии шока я проигнорировала холод и вышла на аллею. Ослепительная ярость осени; оранжевые, зеленые, желтые, красные мазки опавших листьев. Старушка с собакой; приветливый кивок. Юная парочка на скамейке – и я, идущая сквозь ветер, покорная судьбе, оглушенная ею. И десятью милями позже – нужная дверь, которую амму Мухаммад опасливо приоткрывает, а затем распахивает, чтобы впустить мое раздутое тело.

– Они убили Маджида, – сообщила я обыденным тоном.

«Я бесконечно люблю тебя. Наши узы сплетены из вечности».

Маджид, Маджид, вот так и рвется вечность.

«Люблю. Бесконечно. Из вечности».

Сказанное мне Маджидом в день прощания хранится в моей душе, будто прах в урне. Упоение любви, как и жизнь, столь легко становится пылью.

– Боже милосердный!

Мухаммад помог мне зайти, я почувствовала легкий толчок внутри и только тогда заметила, что солнце уже взошло.

Глава 33. «Пожалейте народ»

1982

Сентябрьская неделя, начало которой ознаменовал звонок Юсефа, стала в моей жизни мемориальной доской. Это центр притяжения. Это этап, после которого течение сделало резкий поворот. Это – оглушительное крещендо в двухтысячелетней истории человечества. Это – престол демонического Бога.

Шестнадцатого сентября, презрев договоренность о прекращении огня, армия Ариэля Шарона окружила Сабру и Шатилу, лагеря палестинских беженцев. В Шатиле, беззащитные после того, как Юсеф вместе с товарищами покинул Ливан, мирно спали Фатима и Фалястин. Израильские солдаты заняли КПП, блокируя выходы для обитателей лагерей, и впустили туда своих сообщников – ливанских фалангистов[25]. Сами же, устроившись где повыше, в бинокли наблюдали за происходящим в течение ночи, дня и следующей ночи, не забывая запускать сигнальные ракеты, чтобы фалангистам легче было ориентироваться среди лачуг. Двое суток спустя в Шатилу[26] пробрались первые западные журналисты; они и стали свидетелями. Вот что Роберт Фиск пишет в своей книге «Пожалейте народ»:

Они были повсюду – на дорогах, в переулках, на задворках, в комнатах без стен, на грудах щебня и мусорных кучах. После сотого мертвеца мы прекратили счет. Трупы заполнили каждую улицу; женщины, молодые мужчины, младенцы, старики – они были свалены все вместе, и немыслимое их количество свидетельствовало: пощады никто не дождался. Одни были зарезаны, другие застрелены из автоматов. Куда бы мы ни свернули, каждая тропа, усыпанная щебнем, приводила нас к новым трупам. Пациенты местной больницы исчезли после того, как по приказу автоматчиков больницу покинул медперсонал. Всюду мы натыкались на признаки братских могил, вырытых в спешке и в спешке засыпанных. И мы видели: израильтяне следят за нами, бродящими среди руин и мертвых тел. Они находились на крыше высотного дома к западу от лагеря; линзы то одного, то другого бинокля вспыхивали на солнце, когда наблюдатель, ощупывая взглядом улицы и трупы, чуть менял положение. Лорен Дженкинс [корреспондент «Вашингтон пост»] сыпал проклятиями. Он сразу понял, что министру обороны Израиля придется нести ответственность за этот ад. «Шарон! – выкрикнул Дженкинс. – Чертов выродок Шарон! Да ведь это повторение резни в Дейр-Ясин».

То, что мы обнаружили в лагере палестинских беженцев Шатила в десять утра 18 сентября 1982 года, не следует описывать с красноречивым пафосом. Куда уместнее холодная проза медицинской экспертизы. Эта резня – не первая в Ливане, но никогда массовые убийства не имели подобного масштаба и не проводились под наблюдением и с разрешения регулярной, предположительно дисциплинированной, армии. В панике и ненависти сражений в Ливане погибли десятки тысяч. Но эти люди – а счет идет на сотни – были безоружны. Речь здесь о массовом убийстве, об инциденте (сколь легко мы употребляем слово «инцидент» применительно к Ливану!), который следует классифицировать как бесчинство. Этот инцидент резко выдается из ряда тех случаев, которые в иных обстоятельствах сами израильтяне назвали бы бесчинством террористов. Это – военное преступление.

Мы с Дженкинсом были так потрясены увиденным в Шатиле, что поначалу не могли даже осознать степень собственного шока. Мы остались бы сравнительно спокойны при свидетельстве об отдельных убийствах и даже о десятках человек, погибших в боевом пламени. Но здесь нам предстали женщины в платьях, задранных выше пояса, с раскинутыми в стороны ногами; дети, которым перерезали горло, целые шеренги юношей, выстроенных у стен и застреленных в спину. Здесь были младенцы – уже почерневшие, потому что с убийства минуло более суток, и процесс разложения вовсю шел в их маленьких телах, брошенных на кучи мусора заодно с жестянками из-под консервов производства США, медицинскими изделиями, которыми пользуются израильские военные, и бутылками из-под виски.

А ведь я, наверное, знала кое-кого из этих женщин; возможно, видела их малышей. Которые из убитых девочек были моими ученицами? Израильские солдаты под чипсы с газировкой в течение сорока восьми часов наблюдали за резней. Что думает и чувствует израильский солдат, еврей, когда на его глазах лагерь беженцев становится скотобойней? Фатима. Фалястин.

Справа от нас, максимум в пятидесяти ярдах от начала улицы, горой лежали трупы. Их было более дюжины, этих юношей, и нельзя было разобрать, где чьи конечности, так перепутала их агония. Смерть наступала в результате выстрела, производимого в упор: дуло приставляли к щеке, пуля выдирала клок плоти до самого уха и попадала в мозг. У некоторых мы отчетливо