Рассветы в Дженине - Сьюзан Абульхава

Израиль на тот момент совершил уже немало атак на Ливан, имея целью спровоцировать ООП на ответные меры. В июле 1981 года налет на Бейрут унес жизни двухсот мирных жителей, после чего Ариэль Шарон, тогда занимавший пост министра обороны Израиля, официально поклялся раз и навсегда уничтожить арабское движение сопротивления. Зловещий посыл этой клятвы тяжким бременем лег Юсефу на плечи. Что станется с нами, если атаки израильтян участятся? Защита лагерей беженцев была у ООП в приоритете. И потому лидеры этой организации в итоге ради спасения женщин и детей пошли на сделку поистине дьявольскую.

К апрелю 1982 года ООН насчитала две тысячи сто двадцать пять нарушений Израилем воздушного пространства Ливана и шестьсот пятьдесят два вторжения в ливанские территориальные воды. Двадцать пять тысяч израильских солдат группировались у ливанской границы на юге, совершая провокации. Организация освобождения Палестины и правительство Ливана все еще воздерживались от ответных мер, однако Юсеф не заблуждался, полагая, что Израиль найдет повод для вторжения, независимо от того, будет ООП действовать или нет.

Юсеф, Маджид и даже Фатима взялись убеждать меня вернуться в Штаты, вновь активировать грин-карту и запустить иммиграционные процедуры для своего мужа и невестки с племянницей, на тот момент почти годовалой. Судьба Юсефа была неразрывно связана с ООП, но сознание, что близким ничего не угрожает, грело бы его душу. В общем, я согласилась.

– Только не думай, Амаль, что бросаешь нас, – предупредил Юсеф, словно читая мои мысли, как книгу. – Тебе по силам спасти и Фатиму, и моих детей, и Маджида.

* * *

Мои ученицы, девочки от десяти до пятнадцати лет, как выяснилось, втайне готовили для меня прощальную вечеринку. В мой последний рабочий день они сдвинули вместе парты, чтобы получился большой стол; угощение – сладости и чай – было принесено заранее. Уафа и Дана били в таблы, остальные, все в темно-синей школьной форме, взялись за руки, чтобы исполнить дабку, и меня вовлекли в этот танец. Напоследок от каждой девочки я получила либо письмо, либо рисунок, либо сувенир, сделанный собственноручно. Младшенькая, Мирват, подарила мне чехол на подушку-думочку с вышитыми по-английски словами «Я вас люблю».

Я обещала вернуться; я была уверена, что возвращение состоится, что разлука наша временная и является не чем иным, как перестраховкой. Так я и сказала моим девочкам, прежде чем попрощаться с ними, остающимися в Шатиле. Проститься с Маджидом было неизмеримо труднее.

– Маджид, хабиби, пожалуйста, поедем вместе, – умоляла я.

– Хабибти, ты же знаешь: я не могу просто так взять и сбежать. Очень скоро врачи будут здесь нужнее, чем кто бы то ни было другой. Я не брошу людей в беде.

Вот когда я пожалела, что мой муж – не трус.

– Обещаю, Амаль, если начнется – переселюсь в больницу. Больницы даже Израиль бомбить не станет, – заверил Маджид и крепче обнял меня. – Оглянуться не успеешь, как мы снова будем вместе; будем растить нашего малыша и, возможно, ждать второго. Я бесконечно люблю тебя. Наши узы сплетены из вечности.

«Люблю. Бесконечно. Из вечности».

Так сказал мне мой муж в аэропорту перед моим вылетом из Бейрута. Слова-соломинки; я хваталась за каждый их слог.

Брату я обещала, что сразу по прибытии в США начну ходатайствовать о предоставлении убежища Фатиме. Сама Фатима стояла рядом с Юсефом: глаза – как колодцы, переполненные слезами, на руках Фалястин. Мы попытались обняться; из-за наших животов (шел уже второй триместр) получилось комично, и, оплетенные лентой смеха, мы с Фатимой расцеловались. Фалястин, в свою очередь, приложилась раскрытым ротиком к моей щеке, пролепетала «Амма-а», еще не умея правильно произнести мое имя.

И вот последний поцелуй с мужем, а потом на протяжении всего полета – тщетные попытки разогнать темную стаю предчувствий, что кружили в моем разуме подобно стервятникам.

Глава 31. Снова в Филадельфии

Земля выдавливает нас в последний

Оставшийся зазубренный проем:

Кровоточат колени, локти, икры…

Куда же дальше, если вот он, край —

Земли – для нас, для птицы – небосвода?

Махмуд Дарвиш, «Земля выдавливает нас…»; стихотворение написано после исхода ООП из Ливана

1982

В девять утра шестнадцатого мая 1982 года, через двадцать шесть часов после того, как покинула Бейрут, я оказалась в Филадельфии – опустошенная, готовая отторгнуть этот город. Словно целая жизнь прошла с тех пор, как я сделала здесь первый неуверенный шаг, боясь, что эскалатор утащит меня в подземелье, завидуя оттенку волос Лизы Хаддад.

Я сразу же позвонила доктору Мухаммаду Махеру. Когда-то он был наставником Маджида в Англии, теперь, уже профессор, преподавал в университете.

Послышался голос, хрипловатый от прожитых лет:

– Амаль, я ждал твоего звонка. Стой возле пункта выдачи багажа. Приеду минут через тридцать, даже раньше.

Оказывается, Маджид тайком уже много недель держал связь с доктором Махером, подготавливал почву. Для меня нашлась и работа – писать отчеты о клинических испытаниях для федерального аудита.

– Зарплата приличная. Мне только нужно подтверждение, что ты имеешь диплом. Если захочешь заняться чем-то другим, я помогу, – пообещал доктор Махер.

Маджид был ему как сын.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты называла меня амму Мухаммадом или просто по имени, если так будет удобнее. Главное, никаких ученых степеней.

Растрогавшись, я отказалась от стандартного для американцев «спасибо» и выдала по-арабски:

– Да хранит вас Аллах в пределах Своей милости и да ниспошлет вам бесконечность Своих даров. Я преклоняюсь перед вашим великодушием, доктор… то есть амму Мухаммад.

Я и забыла, что в Штатах время течет быстрее. За две недели я успела пройти курсы для новой работы, проконсультироваться с гинекологом и пять раз побывать в офисе иммиграционной службы. Моему мужу разрешили въезд в США, а вот визу для Фатимы предстояло ждать еще как минимум месяц. Сотрудница Службы иммиграции и натурализации, девушка с рядами тугих африканских косичек, сказала, мило улыбаясь:

– У них там просто завал. Попробую ускорить ваше дело.

– Спасибо.

(«Да прольет на вас изобилие и любовь улыбка Аллаха».)

Сам город уже не был прежним. Западные районы дышали зловонием нищеты, закваской для которой служили наркотики. На лицах тяжеловесных матрон властность уступила место отчаянию, хотя эти женщины, находясь под темным колпаком привычки, по-прежнему днями сидели на своих крылечках.

Старые друзья – Анджела Хаддад, Бо-Бо, Джимми («Приятно снова тебя увидеть, Амаль»).

Квартира на северо-востоке Филадельфии;