Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Я надеялся, что в его могиле обретут покой не только кости молодого летчика. Дэвид долго не хотел вылезать из раскопа. Он, с черными от грязи руками, сидел в кабине и смотрел вверх, на дневной свет, словно заново рождался из темных десятилетий памяти на прозрачный воздух Норфолка. На похоронах он стоял рядом со мной, впервые за двадцать лет надев форму летчика военной авиации. Запрокинув голову навстречу легкому бризу, он улыбался и вновь был красив, и губы иронически кривились, как в детстве. С такой же наглой усмешкой он смотрел на коменданта Лунхуа мистера Хиаши.

Я беспокоился, не вспоминает ли он ту сцену. Но позже догадался, что настоящее выздоровление Дэвида началось с возвращения с пивом по илистой равнине. На похороны он привез друга по миру авиации, коренастого южнокорейца, работавшего прежде на японскую авиакомпанию, а теперь – в Лондонском аэропорту. Я тогда недоумевал, зачем Дэвид притащил на скромное норфолкское кладбище этого бесстрастного немолодого чиновника, а после понял: кореец заменил для Дэвида японца, которого он хотел бы пригласить в свидетели погребению злобы последних сорока лет.

15

Последний выпуск

Всех, кого я знал, с самого начала тревожила мысль о последнем телевизионном проекте Ричарда Сазерленда. Клео Черчилль отговаривала меня от участия – задуманный документальный фильм виделся ей особенно отвратительным, выдающим эксгибиционистскую жилку в характере Дика. Я терпимее к нему относился, вдобавок восхищался его отвагой, но все же по разным причинам пытался уклониться от приглашения. В скором времени по телевизору показали множество подобных программ: их создание стало для умирающих способом подготовиться к переходу в мир иной. Но в 1979-м идея подробной записи последних недель перед смертью выглядела почти порнографией.

Все же, как я напомнил Клео, фильм этот вписывался в логику жизни Дика. Он чувствовал себя по-настоящему живым только на телеэкране и, как ни мрачно это звучит, по-настоящему умрет, только если его последние недели и даже сам момент смерти пройдут перед объективами камер. Продюсер Би-би-си уже заинтересовался проектом и определил формат, который позволял вписать фильм в документальный сериал Дика, посвященный самым табуированным темам.

– Табу? – фыркнув, переспросила Клео, когда мы обсуждали это в ее редакторском кабинете. Она потрудилась отгородиться от меня баррикадой здоровых детских книжек. – На самом деле он создает фильм для вуайеристов, Джим. Он инсценирует секс-смерть, в которой его изнасилуют насмерть эмоции всех уставившихся в экраны зрителей. И ты намерен в этом участвовать?

– Клео, ты несправедлива. Подумай, что стоит за фильмом. Олдос Хаксли, умирая, принял ЛСД – может быть, для Дика это свой способ справиться с вызовом, которому он не смеет взглянуть в лицо. Фильм вряд ли когда-нибудь покажут, и он, смею сказать, об этом знает.

– А ты знаешь? Вздор!

* * *

За три недели до того, после мучительной борьбы с раком щитовидной железы Дик выписался из больницы. Молодая гримерша, готовившая нас к ночной дискуссионной программе, первой заметила опухоль. Я помню, как ждал своей очереди занять место Дика в кресле, а он сидел в окружении ламп и баночек с гримом, и как у него дернулся кадык, когда девушка указала на распухшее горло. Он поймал мой взгляд в зеркале, словно понимал, что вступает в то измерение, к которому его не подготовил расписанный на годы телесценарий.

Во время записи Дик был подавлен, хотя и сохранил уверенный, обаятельный экранный образ. У меня тогда мелькнула недобрая мысль, что хватило небольшой припухлости, может быть, цисты или легкого йододефицита, чтобы задеть единственную его уязвимую точку – тело. Он улыбался в камеру, но излюбленный репертуар жестов и показался вдруг игрушечным доспехом, падающим с пошатнувшегося воина. Когда я, прежде чем вернуться в Шеппертон, подвозил его до Ричмонда, Дик уже жаловался на боль в горле, словно ему нужно было наказать собственное тело. Я, зная, что в последний год Дик плохо себя чувствовал, уговорил его сходить к врачу.

Вскоре после того он лег в больницу на обследование – попал в парадоксальный мир современной медицины, ультравысоких технологий и полной неуверенности. В первый же мой визит к нему в Кингстонскую больницу Дик заявил: «Все, что принято приписывать пациентам – самообман, нежелание взглянуть правде в глаза, неоправданные надежды и отчаяние, рожденное общим пессимизмом – на деле относится к врачам».

– Ты пойми, – шепнул он мне, когда медсестра отказалась ответить на прямой вопрос, не подозревают ли у него рак, – первая и главная задача медицинской науки – защитить врача от пациентов. Мы их раздражаем и вызываем у них легкое чувство вины. Мы задаем вопросы, на которые они не умеют ответить. По-настоящему им хочется, чтобы мы куда-нибудь ушли или чтобы с нами ничего плохого не было. Они кладут нас в больницу, но хотят, чтобы мы уверяли их, что здоровы, даже на пороге смерти.

Несмотря на перспективу серьезной операции, Дик уже обрел прежний дух. Он заигрывал с медсестрами и приручил грозную старшую сестру, пообещав ей участие в ближайшем выпуске своей программы. Но обедняющая, перемалывающая человека больничная жизнь уже начала сказываться и на нем, а Дик был достаточно проницателен, чтобы проникнуть сквозь фасад врачебного оптимизма.

– Медсестры здесь просто блеск, – заметил я. – Хоть ложись на соседнюю кровать.

– В целом идея не из лучших. Не забывай, они вроде хозяек в ночном клубе, знают, что клиенты не так уж много получат от их появления в зале. – Дик оперся о большую подушку и обвел глазами палату. – Любопытно: чем выше врач на карьерной лестнице, тем он угрюмее. Интерны и молодые ординаторы довольно бодры – им не приходится принимать серьезных решений. А старшие консультанты погружены в депрессию, потому что понимают, что сделать почти ничего не могут. Серьезный рак – худшее, с чем им приходится сталкиваться – напоминает им, как беспомощна медицина.

Но до следующего моего визита хорошее настроение не продержалось. После операции Дик проснулся с острой болью, не мог глотать и был убежден, что ему в горло пересадили чужую гортань. Оттянув неплотную повязку, он показал мне шрам от уха до уха, стянутый двумя десятками металлических скрепок и покрытый засохшей кровью. Выписали его через три дня, а через неделю Дик зашел к врачу узнать результаты биопсии.

Операция не прояснила истинной природы болезни, а только все запутала. Врач-специалист, наконец приняв больного, выдал ему восторженный отзыв на