Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Он говорил деловито и уверенно, удобно расположившись за рабочим столом, словно у себя в кабинете, в Институте психологии. Я был впечатлен тем, как непринужденно Дик овладел положением. Он нашел для себя роль, в которой я видел тихий героизм, а сам он – всего лишь самый интересный способ провести оставшееся время. Он еще больше похудел и носил теперь рубашку с высоким воротом и шелковый шарф, прикрывавший подбородок. Более аккуратный парик позволял ему, при определенном освещении, выглядеть прежним, но я снова ощутил, что Дик отвергает добродушный иронический образ, в котором его знали столько лет.

Хотя после месяцев медикаментозного лечения он заметно поправился. Может быть, переживал одну из тех ремиссий, что манят ложными надеждами – или, как я все еще надеялся, действительно выздоравливал? Что до задуманной им кошмарной документальной ленты, в худшем случае он мог ставить на то, что, если выживет, отснятый материал лишится ценности. Или же Дик, избавившись в радиоактивной палате «Марсдена» от всех иллюзий, волен теперь был выбирать, какими смелыми предприятиями заполнить последние дни.

Скоро выяснилось, что улучшение было лишь микроскопическим всплеском на идущей вниз кривой графика. Специалисты «Марсдена» согласовали с врачом из Ричмонда препараты, которые должны были сдержать развитие метастаз. Теперь лечение убивало Дика больше, чем болезнь. Рак не распространялся, зато возрастающие дозы химиотерапии уничтожали иммунную систему, так что малейшая инфекция дыхательных путей привела бы к смертельной пневмонии.

Но Дик уже не воспринимал иронии. Он берег оставшиеся силы для проведения важного психологического эксперимента, подвергавшего испытанию не только его самого, но и аудиторию. Во время первого разговора под запись, когда проверяли оборудование, мне даже говорить было трудно, словно мое горло подражало изрезанной гортани Дика. Вторую встречу пришлось отменить, потому что я подхватил сильную простуду. Но Дик настаивал – он по своим соображениям выбрал собеседником меня. Не только потому что я первым предложил ему идею фильма, но и потому что хотел, чтобы я принял в его смерти непосредственное участие.

Пока мы готовились к съемке первого эпизода, я жалел о своей выдумке. Дик наконец устроился за столом, и стало заметно, что усилие, которым далось ему спокойствие, выпило из него почти всю энергию. Моложавый актер-психолог превратился в сморщенного, раненого старика, заметно сгибающегося под напудренным париком. Я надеялся, что группа Би-би-си выдернет вилку из розетки. Но мельницы телевидения теперь перемалывали все подряд, как зубчатые ролики на бойне, отрывающие последние хрящи от костей туши.

Пока звукооператор проверял уровень звука, я заметил, что Дик снял со стены номерные таблички штата Калифорния, подставки под пиво с Кокоа-Бич и бейджик прессы с мыса Кеннеди. По ходу съемок исчезали и другие памятки прошлого, словно Дик сознательно разбирал тщательно выстроенный миф о себе.

Но, едва заговорив в камеру, он овладел собой.

«…Многие оставили подробные отчеты о своей смерти: от греческих стоиков до еврейских врачей в варшавском гетто, которые, умирая от голода, подробно описывали свое состояние. Прежде все, конечно, знали, как это происходит: родные сидели у смертного одра, стараясь утешить умирающего, да и отходили в мир иной люди чаще всего у себя дома. Однако в наши дни мы впервые сталкиваемся со смертью, когда она приходит к нам… Большинство людей умирает в больницах, в окружении аппаратов, и зрелище смерти, особенно близкого человека, стало для нас невыносимо. Почему? Что такого есть в смерти, что она так нарушает наш покой? В этом сериале мы будем наблюдать смерть глазами одного умирающего – моими глазами. Я – доктор Дик Сазерленд. Три месяца назад врач сказал, что…»

Пока Дик отдыхал после вступительного слова, я заметил дату на электронных часах: 23 сентября 1979. Составленные из зеленых зернышек числа отмеряли минуты и часы, не замечая ни камеры, ни комментариев Дика. Тот сидел в шезлонге в ванной комнате, а режиссер и продюсер сериала обсуждали немногочисленные дефекты речи и оговорки. Они решили, что, учитывая природу фильма, ошибки только придадут ему подлинности, хотя при дублировании на иностранные языки для продажи за границу могут возникнуть сложности. Моя роль, к счастью, была невелика: задать Дику несколько общих вопросов о его душевном состоянии.

«– …Как я себя чувствую? Повергает ли меня мысль о смерти через два месяца – еще до окончания моего любимого сериала – в полную панику? Провожу ли я весь день в страхе, как жертва в фильме ужасов? Как ни странно, нет. Скорее я чувствую себя холодным и отстраненным, словно все это происходит не со мной. Мозг, кажется, научился отступать от самого себя, как локомотив, отцепленный от вагонов. Сказать по правде, самое тяжелое для умирающего – чувства других, особенно друзей. Умирающему действительно приходится сделать это дважды: один раз за себя и другой для близких…»

Верил ли в это Дик? Его сестра с мужем, бывшим бухгалтером из Данди, переехали к нему, чтобы ухаживать, но они были незаметны, внимательны и всегда готовы поддержать. По дороге домой мне пришло в голову, что у Дика множество знакомых, но практически нет близких друзей, кроме меня. Не мою ли заботу и не мои ли визиты в больницу он подразумевал? Или друзьями, для которых ему приходилось умереть, была телевизионная аудитория, которая столько лет жертвовала ему свое восхищение, а теперь нуждалась в утешении?

Но при второй беседе об аудитории совсем забылось. После первой записи в голове у меня было пусто. Я не мог работать, бродил по комнатам. Время как будто сдвинулось, словно затянувшийся вечер в незнакомом городе. Когда я, часом раньше назначенного, приехал в Ричмонд, Дик словно бы не узнал меня и сверился со своим ежедневником, вспоминая. На протяжении съемок он напряженно сидел за столом с храброй, но вымученной улыбкой, и рассказывал, как провел неделю – которая жутковатым образом напомнила мою.

Я заметил, что со стены пропали еще некоторые памятки: корешки билетов на премьеру «2001» в Рио, фотографии с американскими астронавтами в Хьюстоне. Я догадывался, что, стирая воспоминания последних двадцати лет, Дик пытается вернуться в юность. Прикованный к месту камерой, он рассуждал о детстве в Шотландии и об эвакуации в Австралию, куда их с сестрой переправили в войну.

«…мысль о японцах в первые годы войны была как мысль о смерти. Каждый австралиец в глубине души боялся японских солдат и знал, что они приближаются, но никогда их не видел. Конечно, мы представляли японцев карикатурными –