Распознавания - Уильям Томас Гэддис

слитком, что исправно переносился из банка, который они только что инспектировали, в следующий; а докучливая общественность, требуя той же точности, удовлетворялась ящиками со звенящим битым стеклом. Торговцы хранили под стойками «определители подделок», и каждая предложенная в оплату купюра сверялась со списком всех подделок в обращении и банкнот, обесцененных из-за исчезновения выпустивших их недолговечных банков.

Мистер Синистерра хранил «Определитель подделок» Бикнэлла от 1839 года в качестве профессионального курьеза, как видный хирург может продемонстрировать «Анатомию» Галена. И точно как видный кардиохирург может восхищаться открытием Галена, что артерии содержат кровь (а не воздух, как четыре века до того поучала александрийская школа), но при том снисходительно улыбаться его теории, будто пере городка сердца пробита невидимой фораменой (допуская перетечение крови из правого желудочка в левый); так мистер Синистерра размышлял над изощренными приемами прошлого века у Бикнэлла, где перечислялись 20 денежных эмиссий вымышленных банков, 43 банка с обесцененными билетами, 54 обанкротившихся банка и 1395 разновидностей поддельных билетов в обращении. Так он стал подобающе гордиться своей традицией, что принес для практики в сей край возможностей в начале столетия, когда доля итальянцев к иммигрантам из менее творческих краев составляла примерно пять к одному: он, чье посвящение в сан помогло Нью-Йорку добиться нынешней репутации величайшего современного центра фальшивомонетчества любой валюты в мире.

Он перекрестился перед зеркалом, опустил воротник и позволил взгляду задержаться на «Путеводителе по Бангкоку» от Сиамской национальной железной дороги, отметив для себя при этом, что нужно бы купить «Испанию» Бедекера. Он дал себе на миг замечтаться, увидел себя в странствии (ибо перед ним лежал Вечный город в Священный год), как те ранние паломники в Святую землю, на Великий пост в Риме, на Страстную неделю в Компостелле, пока их семьи оставались голодать дома, куда они в конце концов возвращались обвешенные ракушками, чтобы поведать о своих приключениях и пожать аплодисменты и почтительные поздравления недостойных соседей, трусливо оставшихся дома зарабатывать на жизнь.

В карман отправилась Theologia Moralis; и, по размышлении, — песочного цвета усики на театральном клее. Мистер Синистерра забрал сверток с банкнотами и помедлил секунду, чтобы всмотреться в бесстрашные глаза Эндрю Джексона, перед тем как укрыть их бумагой, закрепив ее двумя резиновыми лентами. Как Джексон, сражаясь при Висячей скале в тринадцатилетнем возрасте, мог знать, что сто семьдесят с чем-то лет спустя человек будет трудиться над его портретом с изощренной любовью, какую мистер Синистерра выказывал к этим глазам, этим губам, этой бурной шевелюре? что больше века спустя его свирепую битву с богатством и Банком Соединенных Штатов подхватит, пусть и на слегка иных основаниях, столь вожделеющий анонимности человек, как этот, сейчас стоявший и запихивавший двести пятьдесят зарисовок седьмого президента себе в карман?

Его жена не обернулась, когда он вошел позади, бормоча — Семьдесят две восемьдесят восемь сотых дюйма! Это не место для лодыря. Он остановился, сказал хриплым шепотом, — Ты меня слышишь? Так и не повернулась. Он повысил голос с тем же вопросом. Затем надвинулся. Она подскочила и издала вопль, вцепившись одной рукой в раковину, а второй — шаря у груди. — Ты не слышала ни слова все это время. Выключила, да? Да! На этом он сорвал слуховой аппарат с ее платья и бросил на пол. — Вот! сказал он и растоптал его. — Теперь можешь и не слушать.

Она только уставилась на него, на его точки глаз, передающих слепоту из-за пыльных линз. Покачала головой, глядя на его легкое двустороннее пальто. — Там холодно, Фрэнк.

— Знаю, сказал он. — Я ненадолго.

— Там холодно, Фрэнк. На, надень на шею. Она подошла к креслу и взяла зеленый шарф, который там бросил ее сын. — Надень. Наверняка все равно не его.

Мистер Синистерра стоял, пока она повязывала шарф ему на шею. — Прости, сказал он, — но когда ты не обращаешь на меня внимания… Глупость, я просто не выношу глупость. Она покачала головой; и он оставил ее там, склонившейся поднимать сломанный завиток провода и пластиковый корпус. С этим в руке она закрыла дверь в его комнату, которую он оставил открытой, бормоча, — Запах… запах все пропитает, хотя никто ее не слышал; и она сама не могла быть уверена, что слышит свой голос, отдающийся над Шеолом.

привет.

Мистер Пивнер таращился на рекламу, занимавшую целую страницу в газете… Вы можете сказать прохожему на улице «привет». Но не можете ничего ему продать.

Чтение мистера Пивнера всегда касалось чего-то осязаемого. Он не учился в колледже (а в том, что звало себя бизнес-школой: он обучался «бухгалтерии»). Действительно, если бы он и прочитал, то с тем же успехом все равно что не прочитал бы Демокрита, отца материализма (признанного безумцем своими соседями, действительно, теми редкими абдеритами, что вызвали Гиппократа излечить его). Внимание мистера Пивнера в любом случае редко падало на первоисточники. Он предпочитал мумифицирующие презентации под названием «дайджесты», что подтверждали его мнения раньше, чем он знал, какие они. А почитай он Демокрита, открыл бы — в первом для области философии собрании этических предписаний, — среди предвестий атеизма и представления о его душе, состоящей из круглых, гладких и особенно подвижных атомов, — что происходит неожиданное.

Впрочем, поскольку жизнь сама из кожи вон лезла, чтобы этому научить, такому знанию он и сопротивлялся успешнее всего. В своем чтении (увлечении серьезном, будь то реклама или Ветхий Завет) он выбирал не тревожный путь к безмятежности, но безмятежную узкую тропу к итоговому и абсолютному умопомешательству. Нирвана? что толку ему от целой жизни, проведенной в стремлении к цели, в которой ничего нет? что за удовлетворение от буддизма, даже когда тот достигал своей осязаемой (идолопоклоннической) формы — сидеть в храме с куполом в виде вазы и вертеть молельное колесо перед позолоченной статуей, бормоча, — Жизнь есть страдание

Что толку в буддистах? Тех, кто подтверждает.

Что толку в джайнах? Тех, кто говорит Возможно

Столь же далекий от принца Капилавасту (подарившего надежду, что цепь из двадцати четырех лакх рождения в путешествии души можно разорвать), сколь от Назарянина (который, соглашаясь с Буддой, что жизнь — вещь тяжелая, а вирильность — того хуже, грозил воскрешением), мистер Пивнер сидел, уставившись через очки без оправы на доброе лицо на обложке, отвечавшее аморфным взглядом. Он готовился к встрече с сыном, готовился завоевать в нем друга и оказать на него влияние как на человека.

Как у Одиссея был Ментор, у Иисуса — Иоанн Креститель, у Чезаре Борджиа — Макиавелли, у Фауста — Мефистофель, у Декарта — отец Дине, у собаки