Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Шопенгауэра — Шопенгауэр, а у Шиллера — его ящик гнилых яблок, так у мистера Пивнера был Дейл Карнеги: вернее, он и четыре миллиона других людей; среди которых никто не смел заподозрить, что (возможно) мать Саломеи была права.

Пытался ли Дамон продать страховку Финтию?

Действительно, мистер Пивнер, сидя под своей лампой для чтения с тремя настройками (включенной на наивысшей яркости), не планировал продавать страховку и даже полмиллиона ярдов ткани для обивки (совокупная стоимость 1 600 000 долларов) тому юнцу, с которым планировал встретиться этим вечером, как и не получить от него «паккард» в обмен на применение «принципов» подобно адвокату из Коннектикута на странице 101. Он взял с полки эту самую потрепанную изо всех книг, потому что она вдохновляла в нем то, что он считал своей уверенностью. Как он здесь читал (подчеркнутое), «Позвольте мне повторить: принципы, изложенные в этом книге, работают тогда и только тогда, когда они идут от сердца. Я не предлагаю вам набор ловких приемов, я говорю о новом образе жизни»{327}. Вол что было самое чудесное в этой книге («Пользуйтесь этой книгой как рабочим справочником для решения ваших ежедневных задач…»): если сперва ее подход с виду изобиловал лукавством, уловками, двуличием, софистикой и зловещей искусственностью, то скоро это ощущение пропадало, и человек… «Ах да, вы пытаетесь выбрать новый жизненный путь».

Действительно, мистер Пивнер мог бы почитать Декарта; и, с объяснением, понял бы у этого энергичного малого, подкованного в иезуитской акробатике (cogirans, ergo sum-мируя), что все, кроме твоего «я», есть ЭТО, и относиться к нему следует соответствующе. Но Декарт, удалившись от жизни, чтобы засесть и доказать собственное существование, был столь же эфемерен, сколь какой-нибудь Роджер Бэкон, засевший вывести геометрические доказательства Бога: для мистера Пивнера куда реальнее был потенциальный покупатель (на странице 95), глава Отельеров Америки (и вдобавок президент Международных отельеров).

Действительно, он мог бы прочитать Новый Завет и приложить похожий синтез христоподобного поведения и картезианского метода ради макиавеллевских целей; но насколько проще говорила книга на его узких коленях: ведь была это книга не мысли, или мыслей, или идей, а книга действия. Она не оставляла сомнений, что можно ожидать накопления денег в виде награды за единственную дружбу, которую стоит иметь, и в конечном счете единственную, которая возможна.

«Сейчас же речь идет о настоящей улыбке, (читал мистер Пивнер), той, которая исходит изнутри и согревает сердце. Именно такая улыбка имеет высокую рыночную стоимость». Книга действия; и тем сей труд заслуживал восхищения: он провозглашал добродетель не ради добродетели (как полагали усталые стоики); и любезность — не ради любезности (свойство человеческого достоинства, как полагает цивилизованная культура); и любовь — не ради любви (как полагал Христос); и веру не как свое собственное объяснение и собственное оправдание (как полагает любая вера); но ориентировал все эти совершенства на рынок. Здесь не было обещаний чего-то столь абсурдного, как бездна, где нет ничего, или столь иллюзорного, как химерическое царство небесное: короче говоря, книга примиряла добродетели, что ему прививали в детстве, с мотивами и действиями человека, — эликсир, заменявший вещи, которым стоит быть, на вещи, которые стоит иметь.

Книга была написана с успокаивающим знанием дела. Ни тебе невразумительно длинных предложений, ни запутывающих длинных слов, ни ставящих в тупик метафор в мудреной системе вроде той, что мистер Пивнер боялся найти в книгах мыслей и идей. Не нужен словарь, чтобы понять ее посыл; не нужен разум, чтобы понять, что увидел Капила, когда вознес очи горе, или в чем афиняне обвиняли Анаксагора или чтобы познать тайное имя Яхье, или кто разрубил Гордиев узел, значение 666. В конце концов, не надо знать почти ничего, кроме как «обращаться с людьми». Колледж, намекал автор, — это просто годы, потраченные на латинские глаголы и сложные расчеты. Вергилий, Гарвард регулярно приводились с неловким, пусть и небрежным почтением к их необязательному существованию. («Вовсе не обязательно учиться четыре года в Гарварде, чтобы сделать подобное открытие», читал мистер Пивнер с уколом превосходства, ведь, насколько он понимал, Отто учился в том самом Гарварде.) На этих страницах его заверяли, что, чем бы он ни занимался, об этом знать бесконечно менее важно, чем как «обращаться с людьми». Вот что имеет высокую рыночную стоимость; а чего еще желать человеку?

Вот Эндрю Карнеги, всего четыре года проучившийся в школе, но получавший миллион долларов каждый день в году. Вот Сайрус Г. К. Кертис, «бедный мальчишка из штата Мэн… начинающий свой головокружительный путь наверх, к миллионам…» Вот Джордж Истмен, который ушел с работы клерка за пятьдесят центов в день, чтобы загрести целых сто миллионов… И так далее, с множеством примеров слабее, но равно вдохновляющих, в которых все как будто не знали о своем деле ничего, кроме изощренных каналов в разуме своих работников, описанных с тоном такого доверия, что читатель если и не мог вознестись (стремглав) до уровня людей из примеров, то мог извлечь удовлетворение хотя бы из того, как их опускают до его.

Аккуратно отобранные цитаты были впечатляющими — и из множества источников вроде историй успеха, включая образцовое мошенничество, провернутое с писающимся в постели мальчиком (ради его же блага), и хрестоматийный обман, провернутый с великим оперным певцом (ради его же блага). Чтобы подготовить этот справочник о человеческих отношениях, автор прочитал «все, что смог найти по этой теме, все от Дороти Дикс, протоколов бракоразводных процессов и „Пэренте Мэгэзин»…" до трех популярных психологов. Даже нанял человека, который ходил в библиотеки и читал за него все, что он пропустил. Они не жалели «ни времени, ни средств, чтобы выявить все практические приемы, которые за долгие века использовались для завоевания друзей и влияния на окружающих». Неудивительно, думал мистер Пивнер, пробираясь через уместно перевранные полуправды, что им удалось. Вот Барнум и Библия, Чарльз Шваб, «Голландец» Шульц, и Шекспир, два Наполеона, Пола Негри, и Ассоциация Общества национального кредита, Капоне, «Крайслер», Кроули «Два Пистолета», и Иисус Христос, и каждый по своему размечает дорогу к рынку. Мелькнул даже Иегова, пусть и в кратком перевороте («Дэниэл Уэбстер… выглядел как Бог, и говорил, как Иегова… славился как один из самых удачливых…»).

«Это в интересах вас, вашего счастья, вашего будущего и ВАШЕГО ДОХОДА!» От упоминания «старого фараона Ахтоя» из Египта («Однажды днем, четыре тысячи лет назад, старый фараон Ахтой сказал за выпивкой…» мистер Пивнер почувствовал, будто автор и сам был там, за коктейлями, с этим харизматичным проходимцем, старым фараоном Ахтоем. Здесь чудесным образом упростили метод Сократа («Его