Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Отто повесил трубку обратно на крючок и вцепился в нее сам. Дверь открылась, свет пропал. Затем, двинувшись к другой телефонной будке, он прижал запястье к нагрудному карману пиджака, для уверенности, — опознавательные документы, деньги, подразумеваемое в них мужество. Его запястье прижалось к груди. Никакой помехи не было. Никакого веса привычнее его собственных костей, сейчас он чувствовал только свое запястье. Левая рука вскинулась из перевязи, когда он распахнул пиджак второй, и забинтованное запястье панически зарылось в пустой карман, где ногти подцепили катышки пыли. Затем оно вяло обвисло в перевязи.

Почувствовав пустой карман, он сказал нет, четко, с интонацией решительного нет, абсолютного рационального отрицания. Теперь он это повторил, на сей раз не грохотом опровержения, но нет в особой форме, повышающейся в середине, — с выпуклостью жалобы и неверия. Его верхняя губа трепетала, и он приложил к ней указательный палец правой руки, чтобы остановить. Затем быстро повернулся в другую телефонную будку, набрал номер и, оцепенев, замер. — Алло? сказал он. Стиснул трубку и прислушался. Услышал тиканье часов. — Алло? алло? Затем услышал то, от чего рука на трубке, прижатой к уху, заледенела, и он стоял, парализованный: это был звук чьих-то слюней, губы открывались и закрывались, язык шлепал в жидкости с нёба.

Он оставил трубку болтаться на конце провода и повернулся в поисках поддержки, как в метро, когда плелся в медленном карьере по вихляющей палубе, а человек без пиджака, мотавшийся от столба к столбу с татуированными руками, окликнул, — Эй приятель, не подскажешь, как называется корабль, на котором мы идем?., и брызги огней обозначили следующий порт захода. Он высадился, а разум заполнился вопросом мужчины: оставшийся без ответа и непоколебимый, лежал он там, статичный и настойчивый, как уродливый предмет мебели, с местом, назначенным, только чтобы его сковырнуло что-то отвратительнее, когда он сошел в гавань, — С Рождеством, эй, кого стошнило тебе на галстук?.. и когда поднимался на мол, — Ты тоже неплохо выглядишь. Посоветуешь своего бальзамировщика?

— Ты будешь самой богатой бабой на кладбище, сказал бармен, улыбаясь. — Давно вернулась?

— Два дня, ответила она, поворачивая голову, приглаживая светлые волосы на отдельных шкурках норки, болтавшихся на плечах. Верхняя часть ее лица была привлекательно нарисована, линии лба и носа — просты и четки. Губы и все ниже губ лежало тяжело, и челюсть была не выдающимся напором, а широкая.

Губы приоткрыты, левая бровь приподнята, — Отто смотрел на нее, но глаза таращились в пристальном умопомрачении, сгущенном похотью: он слышал свой голос, как слышат голос издали на пляже во время запишем прибоя. Оставшиеся без присмотра динамики грозили «Аидой», и Отто с незнакомкой выпили. — Рука? пробормотал он. — Да ничего, царапина… и, опуская бокал, провел ладонью себе по груди, почувствовав только волнистость ребер. Предложил с прохладной неуклюжестью сигарету, потрясая своей перевязью. — Да., там это, знаешь, обычные издержки работы.

Бармен положил перед ним чек текстом вниз; и он глянул на чек так, словно это вынесенный на берег плавник, подняв глаза к матовому горизонту, к ее плывущему неопределенному профилю, тогда как его голос доносился издали на пляже, где кромка моря отступила, чтобы набрать силы из массы и грянуть снова.

— На самом деле я как раз недавно дописал пьесу, продолжил он и оторвал глаза от ее образа в зеркале к образу фигуры рядом с ней, чей знакомый вид признал без спешки: напротив, приблизился к нему аккуратно, со сдерживаемым пылом художника, приступающего к незаконченному портрету, отложенному на месяцы, пока он все это время мысленно изучал его и завершал. Легкая правка брови, мазок по губам, приукрашенным слегка раздутыми ноздрями, и он повернулся и представил ей свой портрет.

Ее голос налетал порывами, сводя их двоих ближе. — По-моему, пьесы читать нельзя, это портит постановку… Но почему-то, когда у меня есть книга, я ее как будто читаю…. В Современном музее искусства должна быть картина женщины, и он мне сказал, она очень дорогая, но даже у меня колени красивее, чем у нее… Музыка не прекращалась; она все это время грохотала, все глубже спускаясь в «Аиду», и уже достигла «Танца мавританских мальчиков-рабов». — Разве слово «стихи» не прекрасно?..

Уставившись в свободное декольте ее платья, Отто пригладил усы кончиком пальца и придвинулся, чтобы услышать, — Я жить не могу без Рождества… когда ее колено коснулось его и замерло там с теплым доверием, как простой золотой крест, чей стебель рос между ее грудей. — Да, я стала католичкой, когда вышла замуж… Плечи расправлены, крест выбрался меж кучевых облаков. — Но потом я развелась и не знала, католичка я еще или нет. Он подарил мне это… Портсигар со щелчком открылся и закрылся в металлических размышлениях. — Это все, что он мне дал, вроде как золотой, но мне приходится золотить его каждые два-три месяца, храню его только как священную память, все-таки это единственный раз, когда я выходила замуж.

— Я тебя понимаю. Он сжал ее колено с ласковым подтверждением. Его взгляд лег на счет и в поисках чего-то поприятнее вознесся к матовому зеркалу, показывавшему его волосы всклокоченными, зеленое кашне — перекошенным: но ни одна рука не смела оставить свои обязанности на волю случая, как и случайную жертву. — Обратно в Центральную Америку, услышал он эхо своего голоса несколько минут спустя, — На самом деле в Южную Америку. Бору и северная Поливия… И Отто сидел, уставившись в зеркало на человека, сделавшего это заявление. Ждал; как ждут в вежливом разговоре, что собеседник сам исправится. Но фигура, увиденная в зеркале, даже не порывалась, просто сидела, словно наконец-то встречая судьбу на равных.

— Да, меня зовут Джин, повторила она. — А тебя?

— Мое имя? сказал он. — Мое имя? Язык прилепился к пересохшему нёбу. Он раскрыл губы и провел по ним кончиком языка. Начал поднимать левую руку, чтобы посмотреть на часы, и помешавшая перевязь застигла его врасплох, словно он проснулся связанным. Тогда Отто не посмотрел на часы, но ему показалось, он слышит их тиканье. Он слушал звуки своего рта, восстанавливающего жидкость, услышал свое имя, но не мог его теперь повторить, не больше, чем отрекшийся король — повторить имя, принятое на коронации. — Слушай… пробормотал он. У нее был номер в отеле. Соседний с ним — пустой. Счет за их напитки забрался довольно высоко: если снять пустой номер, он сможет за него только расписаться. Он быстро взглянул вдоль стойки, где человек в легкой