Даурия - Константин Федорович Седых

то косо и стремительно летели, как пули. Бойцов и коней сначала вымочило тающим снегом, а потом начало донимать пронизывающим ветром и мелкой ледяной крупой, со свистом бившей из непроглядной тьмы.

Поздно ночью эскадрон добрался до глухой таежной деревушки. Мокрых, дрожащих от холода коней попрятали по дворам, закутав попонами, собственными шинелями и полушубками. Полные торбы реквизированного у местных богачей овса навесили им на морды. Но и этими мерами не всех коней уберегли от гибели. К утру, когда землю прихватило почти тридцатиградусным морозом, самые слабые лошади пали.

А пурга бушевала весь день и назавтра. Закончилась она снегопадом, завалившим леса и пади глубоким, почти аршинным слоем снега.

Только на третий день эскадрон мог присоединиться к своим главным силам, стоявшим в Газимурском Заводе. И только он пришел туда, как началась оттепель. В один день растаял весь снег. Все ручьи и речки сразу превратились в бурные потоки, а дороги стали на несколько дней совершенно непроходимыми.

Семеновцы не показывались, и Бородищев, пользуясь передышкой, отправил в окрестные станицы и села своих гонцов и агитаторов поднимать народ.

Через день он послал и Романа Улыбина с его взводом для разведки и вербовки новых бойцов в большое село Тайнинское, расположенное к востоку от Газимурского Завода.

В Тайнинское прибыл Роман под вечер. В селе жило смешанное крестьянско-казацкое население. Одной половиной его управлял поселковый атаман, другой – сельский староста. Роман арестовал атамана и старосту и быстро собрал жителей на совместную сходку.

– Товарищи, – обратился он к ним не свойственным ему басом. – Я – командир разъезда красных партизан. Наш партизано-повстанческий отряд занял Газимурский Завод. Вторую неделю мы воюем с белопогонниками. За это время мы побывали во многих местах и везде в наш отряд вступали добровольцы. Жители Курунзулая ушли к нам все поголовно. Я знаю, что в восемнадцатом году от вас на Семенова ходила целая рота. Думаю, что и теперь найдутся желающие бить белопогонников.

С минуту тайнинцы молчали, теребя концы широких кумачовых и далембовых кушаков, которыми были подпоясаны все без исключения. Потом вперед выступил рослый, средних лет мужик и сбитой на затылок заячьей папахе и широченных плисовых штанах. Уперев кулаки в бока и посмеиваясь, он спросил:

– А много у вас этих самых добровольцев-то?

– Да под тысячу подваливает.

– Ну а как насчет оружия? Снабдите?

– Берданкой снабдим, ежели запишешься, а винтовку в бою добудешь, – усмехнулся Роман.

– Тогда давай записывай, – довольный его ответом, сказал мужик и, назвав свою фамилию, повернулся к своим: – Ну а вы чего, граждане, думаете?

– Я бы записался, да коня у меня нет, – пожаловался русый паренек в рыжей куртке из конского волоса.

– Коня найдем. У любого богача возьмем по твоему выбору, – объявил Роман, строго глядя на кучу недовольно зашумевших тайнинцев.

– Раз так, пиши, – показал чистые белые зубы паренек.

– И меня записывай.

– И меня тоже! – наперебой закричали в той стороне, где стояли помоложе и победнее одетые жители.

Скоро, глядя один на другого, записались семьдесят шесть человек. Больше половины из них не имело никакого оружия, и человек двадцать были безлошадными. Оружие, коней и седла для них реквизировали у местных богачей, с которыми, помня наказ Бородищева, Роман много не разговаривал.

Судьбу арестованных атамана и старосты поручил он решить своим новым отрядникам. Атамана они единодушно оправдали. Был он из середняков и службу свою нес спустя рукава. Но старосте, барышнику и контрабандисту, повинному в аресте бывших красногвардейцев, вынесли обвинительный приговор. Постановлено было захватить его с собой и сдать в партизанский ревтрибунал.

Вернуться в Газимурский Завод Роман решил назавтра утром, чтобы ободрить и порадовать партизан своей удачей. Однако ночью случилось то, чего он не предвидел. Повстанцы были выбиты из Завода и стремительно отступили вниз по Газимуру, не сумев или не успев предупредить об этом Романа.

Утром, когда он готовился к выступлению, перед селом появились семеновские разъезды. За разъездами двигались по двум дорогам густые колонны кавалерии. Тогда Роман вывел свой отряд на сопки к востоку от села, намереваясь обстрелять оттуда семеновцев. Но примкнувшие к нему тайнинцы не согласились на это. Вблизи Тайнинского они не решались вступить в бой с семеновцами, боясь, что за понесенные в бою потери те жестоко расправятся с их семьями. Роману пришлось согласиться с ними. Сопки покинули без боя.

Вынужденный действовать на свой страх и риск, Роман принял решение отходить по Нерчинскому тракту на прииски Яковлевский и Быструю. Этот выбор он сделал потому, что на приисках надеялся значительно пополнить свои отряды. А за приисками начинались знакомые для него места. От Яковлевского был всего один дневной переход до Орловской, и между всеми своими заботами Роман подумывал о том, что неплохо было бы нагрянуть туда во главе отряда. Он ясно представлял себе, какой переполох наделает он своим появлением в родной станице, как изумит друзей и перепугает врагов.

Однако об этом можно было пока только мечтать. Командовать сотней людей, из которых три четверти всего лишь накануне взялись за оружие, оказалось нелегким делом. Сильные разъезды белых все время шли по пятам. Задерживать их надо было засадами на хребтах и в ущельях, а делать это как следует бойцы его не умели. То они открывали преждевременную стрельбу, то при первых же ответных выстрелах садились на коней и пускались в бегство. Некоторые из них, попав с первого же дня в такую переделку, уже раскаивались, что помогли партизанить. Их приходилось ободрять, уговаривать и всем своим поведением показывать, что все идет как надо.

К вечеру белые отстали, и повстанцы заняли прииски, разделившись на две группы. Приисковые рабочие с нетерпением ждали партизан. Сто восемнадцать человек влились там в отряд, и среди них оказались посельщики Романа – Никита Клыков и Алеха Соколов.

Придя записываться в отряд, Никита Клыков не узнал Романа, да и сам он, обросший бородой и одетый, как настоящий приискатель, был неузнаваем. Первым делом он объявил:

– Я, товарищ командир, вроде как бы уголовный, – голова его непроизвольно дернулась, – в прошлом году убил я по пьяной лавочке у себя в поселке двух человек. Один из них был настоящей сволочью, и о нем я не жалею, а вот другой пострадал напрасно. За мою провинность готов я к стенке хоть сейчас. Целый год я скрывался по приискам, а больше не могу. Либо хлопните меня, либо возьмите к себе в отряд.

– Ладно, – подумав, ответил Роман. – Примем мы тебя. Только ты всегда должен помнить, Никита Гаврилович, что своим проступком здорово ты навредил в Мунгаловском.