Даурия - Константин Федорович Седых

– Отчего же мне тебя не знать, если я сам мунгаловский. Разве ты меня не узнал?

– Хоть убей, не припомню. Молодой ты, без меня, должно быть, вырос. Я ведь восемь лет на службе и на войне мотался. А когда домой вернулся, всего два дня там и пожил. Угораздило пойти на гулянку и натворить беды. Горячий я и большевистской власти шибко приверженный, из-за этого все и вышло… Не гадал я, брат, не чаял, что в жизни у меня так получится. Домой ехал – новую жизнь мечтал строить, а вместо этого вон что наделал. Каяться теперь поздно. Кровью вину свою смою. Веришь ты мне?

– Верю, – твердо ответил Роман и стал расспрашивать Никиту, где и как он жил все это время.

…Назавтра отряд выдержал четырехчасовой бой с третьим семеновским казачьим полком, две сотни которого зашли ему в тыл, а остальные наступали в лоб. Потеряв до шестидесяти человек убитыми, ранеными и разбежавшимися, отряд пробился в тайгу и к вечеру через таежные хребты вышел на Половинку (Половинкой назывался постоялый двор между поселком Солнечным и Орловской).

В сумерки на Половинку прискакал на хозяйском коне работник орловского атамана Шароглазова Никишка Седякин. От него и узнал Роман, что в станице организована дружина. До этого он думал идти туда, чтобы присоединить к отряду всех сочувствующих красным казакам. Но теперь пришлось от наступления на станицу отказаться, и он повернул со своим отрядом вниз по Урову, на северо-восток.

Пройдя за ночь верст сорок, на рассвете отряд занял Мостовку, где снова значительно пополнился. Мостовцы почти все поголовно присоединились к повстанцам.

Роман, сидя в горнице местного кулака, ломал голову над тем, что делать дальше, как вдруг услышал, что на заставе, выставленной в сторону Мунгаловского, вспыхнула беспорядочная стрельба.

6

Посланные на разведку дружинники дождались рассвета на чепаловской заимке. Было совсем светло, когда они рискнули отправиться дальше. Ехали, не торопясь, с парным дозором впереди. В голых синеющих лесах исступленно токовали тетерева. В одном месте тетеревиный ток был на прогалине возле самой дороги. Развернув свои хвосты наподобие лиры, распустив подбитые белым пухом крылья, сновали среди редких кустов багульника иссиня-черные птицы. Они чуфыркали и шипели, затевали яростные потасовки, подпрыгивая и взлетая.

Завидев всадников, тетерева метнулись сперва в глубь леса, потом взлетели на макушки гигантских лиственниц и, вытягивая шеи, стали зорко оглядываться по сторонам.

Солнце выкатилось из-за щетинистой, как кабанья хребтина, сопки – ослепительно искристое, веселое. Скоро заструился над лесами нагретый воздух, рассеялась голубая дымка в падях, и стало видно далеко вокруг. К полудню сделалось совсем тепло. С новой силой буйно зашумели, выходя из берегов, ручьи и речушки.

За Ильдиканским хребтом маленькая речушка Листвянка затопила береговые кусты и неслась на север, к Урову, широким и бурным потоком. Крутясь, проплывали по ней ноздреватые, с вмерзшими в них листьями голубые и зеленые глыбы льда, корье и щепы с лесных вырубок и целые деревья с набившимся в сучья черным слежалым сеном.

Платон, одетый в стеганую куртку из синей далембы и в сбитую на ухо сизую мелкокурчавую папаху, сутулый и сумрачный, ехал рядом с Северьяном и жаловался ему раздраженным баском:

– Нынче я, паря, и дров не успел заготовить. Теперь ведь самое время лес валить, а тут воевать изволь. Раньше, когда жил у меня в работниках Федотка, мы с ним вот в этой пади, – показал он влево от дороги, – за неделю по сто возов заготавливали. Работать Федотка умел.

– Не слыхал ты, где Федотка теперь? – спросил у него Макся Пестов.

– Об этом Северьяна надо спросить: он про Федотку больше моего знает.

– Откуда же мне знать-то? – с обидой возразил Северьян.

– От своего сынка. Ведь они, хвати, так вместе с Федоткой у партизан путаются.

– Нет, Ромка сам по себе прячется. Он зимой-то с повинной приехал, к атаману хотел идти утром, а вы его арестовать вздумали. И напугали…

– Не заливай уж лучше, – отмахнулся Платон. – Не с повинной он приезжал, а в разведку. Гляди, так он теперь тоже в красной шайке ходит. Так что тебе красных бояться нечего, не то что нам, грешным.

– Ты меня не подкалывай! Нечего мне всякий раз Ромкой в глаза тыкать! Он у нас – ломоть отрезанный. Мы с Авдотьей на него рукой махнули, раз не послушался нас.

– Врешь! Коснись дело, так стрелять, небось, в него не станешь.

– Конечно, рука на сына-то не подымется, – признался Северьян, – а только я не одобряю его.

Недалеко от деревни Мостовки, где Листвянка сливается с таежной речкой Хавроньей, подступили к самой дороге слева крутые высокие сопки, отделенные узкими и глухими ущельями. На склоне сопок голубели каменные россыпи, на вершинах белел березник. Справа бурлила и пенилась ярко сверкающая вода. А впереди, за кронами высоких лиственниц, уже виднелись крыши Мостовки и голая сопка на ней, странно похожая издали на лобастое человеческое лицо. Причудливые группы кустарников и деревьев были глазами, ртом и носом этого гигантского, белого зимой и зеленого летом лица.

От моста через Листвянку в дозоре ехали восемнадцатилетние парни Лариошка Коноплев и Димка Соломин. Держались они шагов на двести впереди остальных. За одним из крутых поворотов, в устье пади, лежал у дороги огромный замшелый валун. Из-за этого валуна и вышел навстречу дозорным бывший кустовский работник Алеха Соколов. В руках у него были только кожаные рукавицы. Лариошка вскинул на Алеху берданку, но тот, дружелюбно посмеиваясь, сказал:

– Брось баловаться, еще убьешь ненароком. Куда это несет вас нелегкая?

– Да красных ищем, – опустив берданку, ответил ничего не подозревавший Лариошка.

– Красных… – рассмеялся Алеха и махнул рукой.

В ту же минуту из-за валуна выскочили вооруженные винтовками и гранатами люди с красными ленточками на шапках. Перепуганные насмерть парни побелели и затряслись, забыв обо всем, что наказывал Платон, отправляя в дозор.

– Слезайте с коней, вояки! – приказал Алеха, выхватывая из-за пазухи револьвер.

Мысленно прощаясь с белым светом, парни покорно слезли и подняли руки. Их обезоружили, отвели с дороги в кусты.

В это же время на дорогу позади остальных дружинников вылетели из другого ущелья конные партизаны с шашками наголо. Услыхав топот у себя за спиной, дружинники обернулись, и Платон обреченно ахнул:

– Пропали, братцы!

В переднем из несущихся на них всадников он узнал посельщика Никиту Клыкова, который в прошлом году убил Иннокентия Кустова и Петрована Тонких.

– За мной! – чужим голосом вскрикнул перепуганный Северьян и поскакал.

Дико нахлестывая коней и холодея от