Даурия - Константин Федорович Седых

– Проходи, атаман… Список готов?

Прокоп молча протянул ему вчетверо сложенный лист бумаги. Соломонов мельком заглянул в список и передал его Сергею Ильичу:

– Посмотрите, хозяин, не забыл ли кого атаман?

Сергей Ильич долго и сосредоточенно разглядывал список. Прокоп с волнением наблюдал за ним. Наконец Сергей Ильич сложил список, вернул его Соломонову и сердито сказал:

– Тут написаны только те, кого давно и след простыл. А у нас ведь и кроме них немало сочувственников большевикам.

Соломонов повернулся к Прокопу, оглядел его с ног до головы недобрым взглядом ястребиных глаз и сухо спросил:

– Как же это так получается, атаман? Ты мне сказал, что все ваши большевики в бегах, а на поверку выходит, что ты врешь?

– Которых я знал за большевиков, те удрали, – ответил Прокоп, глядя на Сергея Ильича умоляющим взглядом.

Но тот оттолкнул от себя блюдце с чаем и гневно закричал на Прокопа:

– А Петька Волоков кто? Не большевик? Да он всех хуже!.. А потом Ванька Гагарин, Северьян Улыбин, Гераська Косых!.. Всех их пошерстить надо, а ты вон что плетешь…

У Прокопа захолонуло в груди. Он понял, что слова Сергея Ильича дорого обойдутся ему. Соломонов побагровел от злости, сорвался со стула и крикнул:

– Эй, Бубенчиков!

Тотчас же в зале появился здоровенный рыжебородый вахмистр. Указав ему на Прокопа, Соломонов приказал:

– Всыпать ему двадцать пять горячих! У него память на большевиков отшибло. Может, после порки придет в себя.

Лицо Прокопа покрыла мертвенная бледность, от невыносимой обиды сдавило горло. Сергей Ильич растерянно уставился на Соломонова, чувствуя, что дело приняло совсем нежелательный оборот. Вахмистр сунул два пальца в рот и громко свистнул. Из толпы находившихся на крыльце баргутов двое в вишневого цвета халатах подбежали к нему. Оба они были рослые, с одинаково лоснящимися от жира круглыми лицами. По команде вахмистра баргуты бросились на Прокопа, схватили под руки и потащили из зала. Прокопа затошнило от дурного запаха их пропотевшей одежды и немытых тел. Он напружинил руки, чтобы вырваться от баргутов, но шедший сзади вахмистр приставил к его затылку револьвер и мрачно пошутил:

– Ты лучше, дядя, не брыкайся, ежели говядиной сделаться не хочешь.

Соломонов прицеплял уже к поясу шашку, когда Сергей Ильич осмелился робко заметить ему:

– Нехорошо получается, ваше благородие. Атамана пороть не надо бы. Выбирали его на эту должность всем поселком. Неизвестно, что скажут казаки, когда узнают, что выбранного ими атамана свои же, белые, наказали.

– Это еще что такое! Вы мне указывать вздумали? – вытаращил пьяные глаза есаул. – Прошу в мои дела не соваться! Я знаю, что делаю… Заразу нужно выводить решительно, где бы она ни водилась. А ваш атаман вперед умнее будет.

Сергей Ильич сконфуженно замолчал. Возражать Соломонову было опасно. «Отблагодарил меня, собака, за мою хлеб-соль», – с ненавистью подумал он про Соломонова, выходя вслед на ним на крыльцо. А тот, словно угадав его мысли, похлопал его по плечу и сказал:

– Охотно сочувствую вам, хозяин… Попали вы в неудобное положение, но помочь я вам ничем не могу. Служба обязывает меня наказать атамана, и я его накажу, а потом примусь за тех, кого вы мне указали. Они у меня Лазаря запоют… А сейчас не угодно ли полюбоваться, как мои молодцы будут разделывать атамана?

– Нет уж, от этого увольте, – замахал руками Сергей Ильич и, сердито крутя бородой, ушел с крыльца.

Как неприкаянный, суетливо заметался он по комнатам, заглянул в одно окно, в другое, завернул на минуту в спальню и быстро направился в кухню, из окон которой было видно предамбарье, где баргуты готовились пороть Прокопа. В кухне стояли у окна обе невестки и Кирилловна, со страхом и любопытством наблюдая за происходящим. Кирилловна молча оглядела Сергея Ильича злыми глазами и сокрушенно покачала головой.

– Подвинься! – грубо толкнул он ее в плечо и уставился в окно.

Прокопа только что повалили на доски, и два баргута уселись ему на ноги и один на голову. Соломонов стоял возле с папиросой в зубах. Выплюнув окурок, он что-то сказал вахмистру, и тот, закатав на правой руке рукав гимнастерки, взял у одного из баргутов нагайку. Только он замахнулся нагайкой, как бабы истошно ойкнули и закрыли платками лица, а Кирилловна отошла от окна в куть. Но Сергей Ильич все досмотрел до конца.

Вахмистр бил неторопливо и как будто небрежно. Но после каждого удара на оголенном, беспомощном теле Прокопа появлялись багровые полосы. После пятнадцати ударов, которые невольно отсчитывал Сергей Ильич, все полосы слились в одно ярко-красное пятно. Вид крови привел Соломонова в состояние дикого возбуждения. Голосом, полным торжества и злорадства, он хрипло закричал:

– А ну, подбавь! Подбавь, говорю!.. – И последние удары вахмистр наносил с такой яростью, что тело Прокопа подпрыгивало, и сидящие на нем баргуты, весело скаля зубы, напрягались изо всех сил, чтобы удержать его.

Когда брагуты оставили Прокопа, он первым делом попытался натянуть штаны. Но это ему не удалось. С почерневшим лицом, со спущенными на сапоги штанами дополз он до края предамбарья, и его стало рвать. Соломонов и баргуты, вскочив на коней, понеслись в Подгорную улицу. Сергей Ильич зачерпнул ковш воды и пошел к Прокопу. Прокоп уже поднялся на ноги и, морщась от боли, застегивал шатны. Сергей Ильич протянул ему ковш:

– Выпей, паря, легче будет, – но Прокоп, не глядя на него, размахнулся и выбил ковш у него из рук.

– Уйди, гад! – сказал он ему и, опершись на перила, закрыв фуражкой лицо, заплакал, давясь и всхлипывая.

Сергей Ильич трусливо огляделся по сторонам, поднял ковш и быстро зашагал прочь.

* * *

На свою беду Северьян Улыбин вернулся в поселок вскоре после ухода из него дружины. Бежал он от Мостовки не по дороге, а прямо через сопки. Ночь провел на одной из заимок, где обсушился и отдохнул. Оттуда утром и заявился в поселок, не повстречавшись с дружинниками.

Придя домой, он позавтракал, выпил бутылку водки и, чувствуя себя совершенно разбитым, залез на печку и уснул. Перед обедом его разбудила Авдотья и принялась рассказывать, что в поселок пришли каратели и что Прокопа заставили составить список на тех, кто сочувствует большевикам.

– Ты бы спрятался хоть в зимовье, – сказала встревоженная Авдотья.

– А чего мне прятаться-то? Я сам ведь дружинник. Меня, небось, не тронут, – ответил Северьян, но на всякий случай заставил ее пришить к своей рубашке урядницкие погоны, которые бережно хранились в семейном сундуке с тех пор, как вернулся он домой