Распознавания - Уильям Гэддис

— Знаете, ваша беда в том, что вы все маменькины сыночки, сказал им Макс. Стэнли перестал размешивать кофе и поднял взгляд, Ансельм повернулся, Анна отвернулась. — Ты, и Ансельм, и Чарльз, Макс благодушно улыбнулся Стэнли. — И Отто? добавил он, глядя на Отто, который сказал.

— На самом деле я только что поужинал с отцом.

— Отто — часть оригинальной серии, которой никогда не существовало, сказал Макс, будто не расслышал.

— В каком смысле, ты…

— Ты мне это сам вчера и сказал, нет? раззадоривал его Макс.

Но нет, Отто потер рукой глаза. — Серия не существовала, но оригинал существовал. Оригинал существовал. Должен был. Он недолго сидел с остекленевшим видом, потом повернулся к Стэнли. — Я только что ужинал с отцом, сказал он, словно вспоминая стародавнее прошлое или пытаясь отделить далекий образ от того, что недавно его заменил. — Впервые, добавил он.

— Он тебе понравился? неуверенно спросил Стэнли.

— Непонятное ощущение. Было странно, как бы… Кажется, будто я что-то потерял, как… Чувствую, будто никто как бы… Уставившись прямо перед собой, Отто потер лоб, и запястье, опускаясь, задержался, прижимая руку к ребрам, где никакое удостоверение личности не прервало его зараженность собой. — Не знаю, пробубнил он, облизывая голую губу, и продолжил тихо для Стэнли, — Слушай, если у тебя есть друг, кого ты давно не видел, и он… кто-то другой занимает его место, но он все еще… Не знаю. Неважно.

— Ты пьян, подсказал Ансельм.

— Как странно, настаивал Отто, не глядя на Макса. — Сказать, будто оригинала не существовало! Слушай, продолжил он для Стэнли, — Допустим, ты знал кого-то, кто был твоим другом и кто… и ты узнал, что он, ну как мистер Феддл, подписывается на том, что не его, в смысле…

— Знаете, кому я завидую? нетерпеливо ворвался Ансельм. — Я завидую Христу, в честь него назвали болезнь. Хахаха, эй, Стэнли?

Стэнли притворился, что не услышал его. Он поднял взгляд от остывшего кофе и сказал Отто, — Но если мистер Феддл видит пьесу Ибсена, если он любит «Дикую утку» и хотел бы написать ее сам, хочет быть Ибсеном всего на этот миг и посвятить свою пьесу тому, кто был к нему добр, ложь ли это? Это не так плохо, как когда люди занимаются работой, которую совсем не уважают. У всех есть такое ощущение, когда они смотрят на произведение искусства — и оно какое надо, то внезапное чувство знакомства, как бы… узнавание, будто они создали его сами, будто оно создается через них, пока они смотрят на него или слушают его и, разве может быть грешно желать творить красоту?

— Почему бы тебе не пойти домой и не почитать святого Ансельма, а не вести такие речи? сказал Ансельм, придвигаясь, раскрывая глаза, которые все это время держал закрытыми, будто пытался заснуть. — «Картина, прежде чем ей возникнуть, имеется в самом искусстве художника», сказал он. «А такая вещь, находящаяся в искусстве какого-либо мастера, есть не что иное, как некоторая часть его разумения»{342}.

— Святой Ансельм. Свой мужик, сказало измученное лицо, болтаясь над перегородкой кабинки. — Что ты хочешь доказать?

— Я доказываю существование Бога, черт тебя дери. Святой Августин говорит, когда мастер собирается мастерить ящик, он сначала видит его в своем искусстве. Ящик, который возникает в произведении, не живой, а ящик, который в искусстве, живой. «Потому что живет душа искусника, в которой находятся все такие вещи до того, как их произведут на свет».

— Где Бог-то? В ящике?

— Тупой ты сукин сын…

— Какая у тебя любимая песня, Ансельм?

— «Нола»{343}. А теперь катись, будь добр.

— Хотел бы я написать «Дикую утку», сказал Стэнли.

— Я под кайфом, чуваки.

— Под чем?

— Под «чаем». Мы гуляли всю ночь. У вас нету? Эй святой Ансельм, есть чем подогреться? Измученное лицо зависло над перегородкой кабинки, как отдельная парящая сущность, закатив глаза к Максу, чтобы сказать, — Он стажируется. На святого.

— Я заметил, что он не ест мяса, по этой причине, Ансельм? спросил Макс. — Чтобы твое тело не…

— Какого черта тебя-то это волнует?

— Приберегите кости для Генри Джонса{344}… пробулькало измученное лицо.

— Ансельм проповедует объедки мрачных развалин иудаизма, начал Макс с нравоучительной легкостью, — разбавленный гуманизм…

— Потому что Генри не ест мяса. Эй, Ансельм, у меня для тебя кое-что есть.

— Ты-то что можешь знать о религии? Ансельм повернулся к Максу. — Как говорит Фрэзер, снисходительно пояснил Макс, — вся история религии есть нескончаемая попытка примирить старые обычаи с новым рассудком, найти разумную теорию для абсурдных практик…

— А что имеет в виду святой Августин, когда говорит, что дьявол извращает истину и подражает таинствам?

— Это таинство отправится вслед за всеми остальными, улыбнулся Макс. — Уже скоро начнут приносить Христа в жертву Богу как бессмертного врага Бога.

— Эй Ансельм, послушай вот что, «Папочка-ностер». Папочка, иже еси в своей клевой хате на небеси. Ты самый крутой, и мы типа все тебя сечем…

— Бог убитый, съеденный и возрожденный — самая древняя черта религии, продолжал Макс учтиво. — Наконец принесенный в жертву в виде какого-нибудь священного животного, что есть воплощение бога. Наконец все забывают, и единственный смысл, который видится в таинстве, — что должны жертвовать животное богу, потому что это конкретное животное — страсть какой враг для бога, ответственный за его смерть…

— Страсти!., сплюнул Ансельм.

— Да будет праведен твой косяк, да врубятся лохи… продолжало измученное лицо, читая с клочка бумаги.

— И что имеет в виду Иустин Мученик, когда говорит, что «то же самое злые демоны научились делать из подражания»{345}? потребовал знать Ансельм. Страсти!..

— Помоги нам срубить сегодня стаффа и не стеби, коль мы будем смурные, потому что типа мы-то не трахаем мозги другим типам, ко гда косячат они… продолжило измученное лицо в молчании, что повисло между Ансельмом и Максом. — Ибо твои есть хмурый, гаш и джанк..

— Черт тебя дери! отдай эту чертовщину! выпалил Ансельм, развернувшись и вырвав бумажку из вялых пальцев; и измученное лицо пропало из виду, чтобы мелькнуть еще раз с, — Потому что признай… и снова скрылось, пока Ансельм рвал клочок на все меньшие и меньшие кусочки

— Слушай Ансельм, сказал Макс, подходя к нему, — почему ты не мо жешь вести себя разумно? Ты закончишь как Чарльз, с этой своей позой..

— Как Чарльз! А ты, что… вести себя разумно! Ансельм вскочил на ноги. — Эта поза! это… Gott-trunkener Mensch{346}, да, ты… вести