Распознавания - Уильям Гэддис

— Да может быть, но не так плохо, не так грубо, не просто для этого, но может быть вы можете… что мне нужно…

Человек в клетчатом костюме остановился, удержанный рукой мистера Синистерры.

Отто перестал пошатываться, когда женская ладонь опустилась на его запястье. — Идем со мной, сказала дама. Он начал убирать свою руку, чтобы взять ее, и тут почувствовал на запястье цепь. — Но что это? Я… в смысле вы…

Она слегка дернула за кандалы и повторила, — Идем со мной.

— Так и знал, сказал мистер Синистерра, стоя за урной.

— Коп?

— У нее на лбу написано.

— Еще как. И вообще сиськи у нее торчат, как у кассы. Влипли мы. Если при нем куклы, мы серьезно влипли. Что будешь делать?

— Молчи.

— Ты куда?

— В церковь.

— На кой черт тебе в церковь?

— Исповедаться.

— Исповедаться в этом? рассказать им… блин да что с тобой, священники ведь на прямой линии с копами…

— Молчи. Думаешь, я недоумок? Я исповедуюсь в грехе.

— Каком еще грехе, Бога ради?

— Гордыня, сказал мистер Синистерра, снимая усы с губ в карман. — И поставить свечку.

— За кого ты еще поставишь свечку, сказал человек в клетчатом костюме, отступая, чтобы присмотреться к своему спутнику, пока его простое лицо впало в одно из немногих выражений, которое умело принять, — выражение полной озадаченности.

— За Джонни Джентльмена, сказал мистер Синистерра на ходу. — Он знал смирение.

Играл «Ученик чародея», прокрадываясь в вестибюль, словно в поисках слушателя, поскольку бар был пуст.

Музыка появилась, словно выскочила на пружине, спрятанной за портьерами, ползла и наскакивала, будто эти ноты, доходящие теперь до вестибюля, мгновениями ранее слышались в баре; и, сидя в баре, можно было последовать по ее траектории до самого начала и узреть, как она вздымается над своей добычей.

Затем она нанесла удар. Мистер Пивнер зашевелился, вздрогнул, проснулся в тревоге, чтобы схватить все, что мог в этом незнакомом кресле, свою газету, соскользнувшую на пол, когда он еще читал, ПОБЕГИ ИЗ ЗООПАРКА УЧАЩАЮТСЯ, ОХОТА ЗА БЕЗУМЦЕМ Полиция считает, что вышла на след человека, по всей видимости безумного, который на прошлой неделе вломился в Авиарий в зоопарке Центрального парка, решив освободить выставленных там животных. Кража не рассматривается как мотив. Сумасшедшего, по описанию — высокого негра неопределенного возраста, видела Берта Хеббл, уборщица, когда проходила…

— Прошу прощения сэр, молодой джентльмен, которого вы ждали, так и не пришел. Уже становится поздно, и…

— Мне нужно домой. Мне нужно домой, но я хочу оставить записку, сказал мистер Пивнер, вставая. Подошел к стойке, и, пока писал, музыка притаилась. Потом он надел шляпу, которую все это время носил в руках, и сказал, повернув к вращающейся двери, ее управляющий стронул с места — Спокойной ночи, и тут музыка возвысилась из засады в напряженном подражании тишине.

На середине квартала мистер Пивнер увидел торчащую из урны-пепельницы трость. Быстро огляделся, чтобы подтвердить факт своего одиночества; и, когда четыре ноты ударили в финале, он уже был вне досягаемости, двигаясь медленно, снова сбегая в бессознательной непокорности тому, чего не понимал, подтверждая с каждым шагом бытие еще менее осмысленное, уж столь переполнено оно было пустяками, столь громко галдело о ценности, но как только на него обращали внимание, оно становилось безмолвно, как сама ночь.

VI

Des gens passent. On a des yeux. On les voit.[189]

Небо было совершенно ясным. Это была редкая, недвусмысленная ясность, допускающая откровение. Люди смотрели вверх; не найдя ничего, спасали свои органы чувств из изгнания и снова смотрели вниз.

За прутьями, чтобы не пускать детей в клетки, постоянно двигались, не касаясь друг друга, два полярных медведя: самец — по бесконечному кругу, к решетке, где привставал на задние лапы, падал и возвращался к самке, которая стояла и качала головой туда-сюда, хронометражист их заточения, отсчитывающий его массивным меховым маятником. — Он так делает всегда, когда я прихожу, головой болтает, пожаловалась девочка, прижимаясь к внешней решетке. Маленький мальчик спросил, — Как их зовут? Самка повернулась к пещере в скале, подвергнув людей грязному виду своего неотчетливого зада. Молодой негр стоял и таращился. Толстяк с желто-коричневым галстуком прицелил экспонометр и отступил, чтобы настроить дорогую фотокамеру.

— А ты думал, я отправился в Лапландию, да.

— Мой дорогой друг, я не имел ни малейшего понятия, куда ты отправился, сказал Бэзил Валентайн, не отворачиваясь от медвежьего вольера. Голос его звучал натянуто и слегка устало. Он был в сером двубортном пальто, чуть приталенном, с полным рядом пуговиц, в серой шляпе с загнутыми полями, серых перчатках, а его галстук полосовался черным и темно-красным цветом. Полярный медведь подошел, оглядывая его с ног до головы, встал на дыбы у прутьев, со зримым половым органом, болтающимся среди меха, стянутого в нити водой, и удалился, позеленевший у шеи. — Но выглядишь ты этим утром решительно лучше, добавил Валентайн, словно нуждаясь в этом импровизированном наблюдении, чтобы обернуться и присмотреться. — Где ты был?

— Я? В турецкой бане. Господи, но как же холодно.

— Если бы ты надел пальто…

— Какая разница, все равно было бы холодно, правильно?

— Знаешь, продолжил Валентайн, когда они вышли из галереи, — глядя на твои ноги, я чуть ли не удивляюсь, что они там, на земле. Отчасти ожидаю видеть пустые штанины, развевающиеся на ветру.

— Да. Ненавижу холод.

— Поедем в центр и купим тебе пальто? Видеть тебя таким сгорбленным, с руками в карманах…

— Пальто? Нет, но слушай, кое-что есть. Кое-что есть. Сегодня утром я был в банке, ходил за деньгами. Пошел снять деньги, и мне сказали, у меня только несколько сотен долларов. Как же так, там должно быть… должно быть…

Бэзил Валентайн поджал губы, но не так, словно принял данную тему, а словно сменял одну тяжелую мысль на другую. — Ты не узнавал, насколько Браун контролировал тот счет, верно.

— Да нет, я… Он клал деньги, а я снимал.

— И ты не видел его… в последнее время. Со времен твоего… разгула?

— Я помешал его убийству… но вот. Я только что сбежал от собственного.

— Что ты хочешь этим сказать? нетерпеливо спросил Валентайн.

— Неважно. Даже не буду пытаться объяснять. Ситуации хрупки.

— Право… что произошло? строго спросил Бэзил Валентайн, шагая с опущенной головой, когда они приблизились к лестнице под землю. Он говорил не громче, чем если бы требовал что-то от себя самого, и равно нетерпеливо, зная вопрос, но считая необходимым услышать его в словах, будто за ним обязан последовать столь же