Распознавания - Уильям Гэддис

она, она прикоснулась ко мне. Губы ее были голубыми, как индиго, и она… Тогда я не понял, но теперь, ты же видишь, да да тот упрек, если ты тоже его видел. Ты понимаешь, я не мог просто пойти к ней, вот так, после всего, что сделал, и — сделал с ней. Что я не мог просто пойти к ней и предложить ей эту… что осталось.

— Что это такое, все это, этот сон?., перебил Валентайн, не оборачиваясь и не повышая голос, как и внимания, что словно клокотало и отступало вместе с силуэтом львицы, то надвигающимся на прутья, то отступающим. — Эта самая она, это лицо на этюде?..

— Да, и ты видишь, почему это страсть как важно. Что там, когда мы со всем разберемся и сможем уйти…

— Уйти! Валентайн отступил на шаг, его рука без взгляда назад поймала поднимающееся перед ним запястье. — Объясни, о чем ты говоришь?

— Она…

— Она? Эта… stabat Mater… dolorosa, это она стоит над тобой, так? не так ли? да, ты рассказывал, эта благословенная царица небесная?.. Валентайн быстро вскинул взгляд, когда львица отвернулась. Шипение в соседней клетке доросло до ломаных криков. — Да, твоя мать, так? Твоя… «канонизированная мать»?

— Моя мать? Он вывернулся из хватки Валентайна, не сильной, но оцепенелой на его запястье. За плечом Бэзила, на другой стороне прохода, жесткий рисунок прутьев нарушался темно-светлыми волосами и темными глазами, внезапной, сознательной деликатностью женщины нетронутой красоты, которая отвернулась от клетки леопардов поискать ребенка, который был с ней. Она несла меховое пальто накинутым на рукав скроенного на заказ костюма, а ее дорогая обувь для ходьбы придавала целеустремленности шагам стройной фигуры, обманчиво хрупкой, пышногрудой и, опять же, такой скроенной на заказ, что скромность была скромностью лишь потому, что она могла себе позволить простоту и обернулась поймать — на миг — взгляд обратившегося к ней, без причины, смятенного лица.

— Твоя… благословенная царица небесная? Бэзил Валентайн словно с трудом следил за своими же словами, уставившись в клетку, где снова выступила львица с опущенной головой, подняла глаза, замерла у прутьев со скрещенными лапами, левая поверх правой, и затем с усилием скакнула в сторону и была такова. — Эта женщина, «женские голоса», и видел ли я вчера ночью луну? это… святые небеса, как Луций в «Золотом осле», а? Валентайн запнулся, не желая замолкать и допускать возражений, откладывая отрицание воспоминанием, которое нашло на него, принесло расколотые формы и фрагменты, формы и запахи. — А ты, полагаю, ты поехал и семь раз макнул голову в море? Ты… «А затем, выйдя мало-помалу из пучины морской, лучезарное изображение всего тела предстало моим взорам…»{354} Вспоминаются ее «благовонные стопы» но… да, значит, это не она? Вовсе не твоя мать — тот упрек и все прочее?.. Не желая останавливаться, пока из его хватки не вырвались, не желая отпускать запястье, пока оно не ушло из руки, не желая слушать, пока их связь не расколол смех.

— Моя мать? чтобы она… Боже правый, она на картине?

— Да, ты же мне говорил, знаешь ли…

Между Валентайном и прутьями встал мальчик в остатках — а может, началах — формы бойскаута и теперь тянулся через перила. — Дай хвост, Зимба, сказал он. Остроносая женщина повторила, — Да, ну ну ну… Львица подошла, глядя мимо них.

— Так это просто какая-то девица, которую ты снял, верно? А все твои разговоры о том, чтобы все подчистить, это просто какая-то мысль, что она…

— Нет. Не это, все это еще оно, только часть себя.

— Право…

— Ты меня слышишь?

— Право, и ответь, кто же эта… твоя Сольвейг? эта самая Сента? Девушка, которая, полагаю, тебе позировала, разве Браун не говорил, что он кого-то пришлет?

— Слушай…

— И как это я ее не застал? в ночь, когда к тебе заглянул.

— Но она не… мы даже никогда…

— Дайхвост Зимба, — сказал мальчик между ними и клеткой.

— Или это все это твоя фантазия, а?

— Да, я думаю, и все сходится, все пока что сходится, все. И — тот сон? Я о нем рассказывал. А ты, ты грезил? и потом — встречал их, тех, о ком грезил? Какое преимущество!., ты знаешь то, чего они не знают, то о них, о чем они не знают, что ты знаешь, то, что они делали, — никогда не подозревают, что ты знаешь. Что там, они могут даже говорить себе как ни в чем не бывало. Да, как святые, Роза Лимская? и какую невинность вплел ей в прошлое ее иезуитский духовник! Чем им защищаться от наших фантазий? И при новой встрече — может ли она вообразить, чем поделилась? где ей наслаждались, в уединении? Может ли вообразить позы и удовольствия, что она разделяла? И знаешь, все время. Что за преимущество — над людьми, о которых грезишь!

— Дайхвост дайхвост дайхвост…

— Значит, ты понимаешь, как это важно? Страсть как важно…

Бэзил Валентайн повернулся и рассмеялся ему в лицо. — Право, право мой дорогой друг. Нет, сказал он, сжимая перед собой единственную серую перчатку. — «Темный жар» в конце второго акта, верно? дуэт с Сен-той, верно?., «тот жар, нет, то жажда лишь найти покой», а! «Что обещает ангел мне такой»{355}, поет твой Летучий Голландец, а? Святые небеса! И их уносит волной на небеса, или как там было? Право! И та глупость, что ты носил с собой в последнюю нашу встречу, это «I min Тго…»{356}и так далее, это Где он был самим собою? и твоя Сольвейг отвечает В моей вере? В моей надежде? В моей…. святые небеса! Да ты романтик, верно! Если думаешь, что говоришь все это всерьез? А потом что. И жили они долго и счастливо?

— По слушай, слушай, она…

— Нет, нет, слишком просто. После всего, знаешь ж, Без причины Валентайн замолчал, глядя на львицу. Та уже стояла на середине клетки, наблюдая за ним. Потом обошла кругом древесный ствол, пока за ней тянулся ее хвост, оказавшись близко к морде. Львица остановилась и застонала на него. Повернулась и укусила. Потом опять застонала и взглянула на Валентайна. Он не говорил, пока не почувствовал угрозу появления голоса рядом, и тогда продолжил с насмешкой, — И святая Роза Лимская! Право, эта внезапная попытка наставить весь мир на верную стезю, отозвав из него твои собственные подделки? А потом? Долгое счастье? Потом ты будешь искуплен, и искупишь ее, и… святые небеса знают, что еще! А потом — что