Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

ножиком в руках, синий от удушья Добромир, столетний старец Еремия, умеющий слышать помыслы. «Господи, возьми меня, а его оставь…» Мертвецы на киевских улицах после мятежа, топор во лбу новгородского волхва. Бегство из Киева от Мстиславовой расправы, красноволосая дева, объятая пламенем. Окровавленное лицо попа Тарасия, затравленный взор связанного Гавши. Народы, дающие дань Руси. Старый воевода, ставший как отец. «Ты книжник и должен знать многое, не только из книг». Игумен Феодосий, вопрошающий имя. Батька Леонтий на снежной елани. «Будешь в Печерской обители, кланяйся Антонию и Никону».

Несда открыл глаза. Сразу захотелось улыбнуться пропыленному солнечному лучу, повисшему среди клети, но губы будто затвердели. Он повел глазами. У стенки на ларе сидела Малуша, сосредоточенно сдвинула брови — считала стежки на вышивке. На безымянном пальце поблескивало тонкое серебряное колечко. Да и голова укутана в повойник, как у мужней жены. Несда все же улыбнулся. Вот так Малуша! Давно девка невеста, женкой не терпится стать — вот косы на затылок подобрала и замужней себя воображает. Почему она сидит здесь? И в какой это клети он разлеживается? На челядню вовсе не похоже.

Он постарался придать голосу строгости:

— Малуша! Что ты тут делаешь?

Несмотря на все усилия, вопрос получился едва живым бормотанием.

Девка испуганно ойкнула, выронила рубаху с вышивкой. Стрельнув глазами, скакнула к порогу.

— Малуша! Ты куда?

Несда совсем не хотел, чтобы она убежала так скоро. Из-за ободверины робко глянули глаза, потом и вся девка снова показалась. Поправила повойник, подняла вышивку. Смущаясь, встала посреди клети, сложила руки на поневе.

— Зачем ты надела поневу и повойник?

— А вот и не дождалась я тебя! — Малуша вдруг резво высунула язык и тут же спрятала. — Замуж вышла, пока ты помирал.

— Я помирал? — тихо удивился Несда.

Он попытался сесть на ложе, но тело было таким грузным, неповоротливым, что ничего не вышло.

Малуша пригорюнилась совсем по-бабьи — приложила ладонь к щеке и жалостливо раскачивала головой.

— Исхудал-то! Все лето без памяти пролежал. Как привезли неживого из Вышгорода, так и сложили тут. Огневицу-трясавицу лечцы прогнали, а опамятовать тебя не могли никак! Думали, так и отойдешь, глаза не открымши. Боярин извелся, ожелтел аж весь. Чудной! По холопу-то так убиваться. Вон их сколько, холопов, да на торгу еще больше…

— Погоди, Малуша, не тараторь. Все лето, говоришь. А нынче что, осень?

— Ага, — кивнула девка, — жито собрали, последний сноп Перуну отдали, солнце с летом проводили в дальний путь. Свадьбы играют теперь.

— А ты когда успела?

— Я девка шустрая, — весело похвалилась она, но тут же спохватилась: — И не девка теперь вовсе, а мужняя жёнка, и лясы с тобой точить не пристало мне. — Малуша повернулась боком, важно повела плечом. — Ты уж не малой, как прежде, а жених скоро.

Она вдруг прыснула, и вся важность облетела с нее, как листва с осины.

— Тощой только очень уж и бледный, как смертушка. Голова как репка гладкая. Девки не заглядятся… Ай, мне ж тебя зельем поить велено! — всплеснула она руками.

Подойдя, подняла подушку, ухватила Несду под мышки и подтянула.

— И легкий ты какой, страсть! Ровно котенок.

Она взяла с поставца малый жбан, помешала в нем и поднесла ложку ко рту Несды.

— Теперь сам пей, а то и намучились мы с тобой! Цельными днями губы тебе мочили, по капле вливали. Да обмывали каждый день, как боярин велел. Ворочали с боку на бок.

Несда проглотил горькое полынное питье и заперхался. В лицо ударила кровь.

— Ну, нагнал румянцу! — засмеялась девка. — Видно, что ожил. Вот еще больше тебе краски на здоровье добавлю! — Она на мгновенье умолкла, глядя искоса и лукаво. — Уд у тебя какой живчик! Так и просился…

— Не надо, Малуша, — тихо попросил Несда, отворотившись.

— И голосок-то какой жалобный стал! — веселилась холопка. — Ладно, ладно, не буду. — Она поджала губы и сделалась похожей на сварливую кормилицу. — Я ведь теперь мужняя, а не какая-нибудь там…

Выпив три ложки горечи, Несда отверг остальное.

— Малуша, мирно ли на Руси?

— Вот так спрос! — девка аж подпрыгнула сидючи. — Да тебе не все ль равно? От смерти едва убёг… Куманы до Чернигова не доберутся, а иного ворога и не чает никто. Аль тебе без памяти привиделось что? — проявила она любопытство.

Несда оставил ее без ответа.

— В хоромах ли боярин?

— С утречка был в хоромах. Побегу-ка его обрадовать!

Малуша блеснула глазами и унеслась, будто ветер.

Несда смежил веки.

Выходит, не в единый миг прошла перед глазами жизнь. Долго тянулась, было время оглядеть ее всю… и отринуть. Попрощаться. А решилось уж точно все в един миг. По-другому и быть не могло.

Он стал задремывать, но вдруг проснулся. Над головой шумное дыхание. Кто-то запыхался. Дотронулся до щеки.

Лицо старого воеводы было красным от волнения. В одном глазу дрожала слеза. С размахом перекрестившись на икону в углу, Янь Вышатич сел на ложе. Почти упал — не удержали ноги.

— Слава Богу!

— Прости меня, боярин, — повинился Несда за хворь.

— Ничего, ничего. Попробуй-ка теперь не встать на ноги! — в шутку погрозил воевода. — Столько серебра к лекарям утекло! На половину новых хором достало бы.

— Боярин, — взволнованно сказал Несда, — не смогу я отплатить тебе за твою доброту…

— Сможешь. Только не серебром.

— Не смогу, — повторил Несда совсем тихо. — Отпусти меня, боярин!

Янь Вышатич не сразу понял его.

— Куда отпустить? Да ты и с ложа-то не сумеешь встать.

— Отпусти из холопов, — настойчиво попросил отрок.

Воевода качнул старой седой головой.

— Ты не холоп. Я дал тебе волю. Грамоту забери, когда хочешь.

Несда взял его руку и слабо сжал.

— Я хочу уйти.

— Знаю… — медленно произнес воевода. — Куда?

— Не смогу жить как все, по обычаю. Господь забрал меня из мира. Я сам просил об этом… давно. Только не понимал тогда, чего прошу.

— Ты решил стать чернецом, — не удивился боярин.

— Ко мне опять приходил батька Леонтий. Опять велел кланяться блаженному Антонию и Никону.

— Антонию и Никону? Это печерские монахи. — Воевода посветлел лицом. — Пойдешь в Феодосьев монастырь?

— Ты бы одобрил мой выбор, боярин?

— Это лучший выбор. Но мне будет тяжело расстаться с тобой. Ты заменил мне сына, которого у меня нет. Без тебя на сердце опять станет пусто.

Воевода пересилил себя.

— Я велю принести снедь.

— Мне не хочется есть.

Янь Вышатич наклонился к нему.

— Таким заморышам, как ты теперь, в чернецах делать нечего. Игумен Феодосий на тебя даже смотреть не станет. Монастырские испытания не для убогих, а для дюжих молодцев. Бывал у Феодосия?