Распознавания - Уильям Гэддис

— Знаю, глухо сказал Отто, глядя в пол. — Странно, я раньше думал, если переспать с девушкой старше или больше меня, то все нормально. Потом, знаешь, когда я был в Центральной Америке, странно, я думал, если платишь девушке, то все нормально, но если платишь много, то это грешнее, чем если платишь мало, но все же казалось честнее платить деньгами, чем… чем притворством, будто ты… чем платить… собой, закончил он неопределенно, все еще глядя в пол.

— Знаю, знаешь? В смысле представь, чтоб начинать только сейчас. Мой старик говорит, ты не мужчина, пока ты не глава семьи. У него семья есть, продолжил Эд Фисли так же неопределенно, глядя на свои ботинки. — Большой старый особняк в долине Гудзона. Там была ставка Корнуолисса, а может, Лафайета или генерала Шермана, не знаю, но туда не войдешь, не представив, какие там устраивали балы, послов и президентов, ну знаешь, в смысле до хрена исторический. И теперь там сидит моя мама и раскрывает посылки, у нее только одно на уме, когда кому угодно приходит посылка, она прям так радуется. В смысле даже белье из чистки. Даже продукты. Знаешь? И теперь в трех милях оттуда строят государственную больницу, там полно идиотов, слабоумных то есть, и какие-то ниггеры строят прямо через реку долбанутый религиозный лагерь. В смысле ничего не имею против ниггеров, но Господи, знаешь? Эд Фисли допил. — Каждый раз как приеду домой, он словно ветшает. В смысле просто представь, чтоб быть главой семьи в таком месте. Начинать только сейчас. В смысле Хоспади ведь все ветшает, знаешь? Люди ветшают, друзья ветшают, машины ветшают, иногда их проще раздолбать, пока еще новые, и не придется смотреть, как они ветшают.

К ним приближалась низкая блестящая фигура в сером костюме из «акульей кожи», которую, в свою очередь, преследовал кто-то со словами, — Это вы всем рассказываете, что наша компания подкладывает в собачий корм наркотики, чтобы собаки подсели на нашу марку?..

— О-о, сопо[196]… Меня о таком предупреждали, сказал аргентинец, сбегая в сторону Эда Фисли. — Прошу прощения, я не помешаю? Нас разлучили, когда мы говорили о…

— Крейсерах, устало сказал Эд Фисли и, взяв подопечного, оставил Отто таращиться в пустой стакан. Тот даже не поднял глаза, когда рядом кто-то сказал, — Она мне говорила, на кухне есть еда, но я зашел, а там два психа, один почти голый, а второй мажет его маслом.

Ровно гундсл голос Стэнли, как далекое течение, — Да но дай мне договорить… для Агнес Дей. — Я не хочу сказать, что сам спасен, от этой современной болезни, продолжил он с настойчивостью, не дававшей ему увидеть, что она больше чем устала, на самом деле даже измождена в настолько тяжелой степени, что физически это проявлялось только в своем дрожащем выражении. — Вот что это такое, болезнь, нельзя жить так, как живем мы, и не подхватить ее. Потому что время подается нам отрезками, мы знаем его только так. В конце концов мы не можем даже представить себе континуум времени. Каждый отрезок существует сам по себе, и вот поэтому мы живем среди палимпсестов, потому что в конце концов весь труд должен вместиться в единое целое, выражать идеальное действие, как говорит Аристотель, а это сейчас невозможно, невозможно, из-за развала, повсюду обломки…

Вдруг рука Отто вскинулась к внутреннему нагрудному карману: можно было подумать, его укусили, таким невольным стал этот рефлекс. — Нация часовщиков, можете назвать страну, лучше подходящую для производства атомных бомб?

— О боже, быть в Европе, где угодно в Европе, даже во Франции…

— Мод, это твое? Большая Анна носила это под платьем.

— Даже в Моберже, даже в угольной шахте.

Лицо Отто не выражало ничего: без внешнего наблюдения у его черт словно не было причин собираться так или иначе. Лоб — гладкий и без морщин, губы — вместе и ровные. Но у глаз стянулись еле заметные следы волнения, когда он посмотрел на дверь, где Эстер стояла с женщиной, носившей перевернутую орхидею, и еще двумя-тремя другими вокруг почетного гостя, а тот являл зрелище внешней небрежности и расхлябанной позы в соответствии с тем смирением, которым делился в своем бестселлере с душевными метаниями. В этот миг Эстер поймала взгляд Отто с воинственным видом, немедленно ввергшим лицо Отто в смятение, распахнувшим его воспаленные глаза; хотя почему, он бы и сам не ответил, когда отвернулся и сделал вид, будто разговаривает с женщиной в висящем мешком платье для беременных, которая только что сказала, — Монастыри — это полезно для Америки, благодаря им на улицах меньше педиков.

Тут Отто увидел Ансельма, который насвистывал с мягкой резкостью сквозь зубы и наблюдал за Стэнли. Отто быстро отвернулся, словно боясь, что его узнают, в чем-то обвинят; но Ансельм все насвистывал, все наблюдал за Стэнли.

Эта самодостаточность отрезков, вот в чем наше проклятье, отрезки, которые ничему не принадлежат. По отдельности они ничего не значат, но почти невозможно сложить их в целое. И теперь без постоянного ощущения времени невозможно создать собрание произведений, поэтому пытаешься вместить все части в одно, которое будет существовать само но себе и служить тому же, чему служит целая жизнь отдельных произведений, чему-то выше себя, и я… эта моя работа, триста лет назад она была бы мессой, потому что Церковь…

— Но дорогой мой… раздалось с другого конца комнаты, от женщины с перевернутой орхидеей.

— И она бы уже была закончена, потому что Церковь…

— Но дорогой мой мистер… Потт, верно? звучал ее голос, пока она случайно плеснула из бокала ему на туфлю и прожгла рукав Дона Билдоу сигаретой, — я и есть Друг{392} по праву рождения.

Пока к нему сзади приближался Ансельм, Стэнли услышал смутный резкий свист, полуобернулся и заговорил быстрее и непосредственнее с Агнес Дей, которая слушала с напряженным вниманием. Ансельм шел с медленным беспечным безразличием, врезаясь в людей так, словно они пышно набитая мебель. — Давай, детка, еще стаканчик хорошего джина — и найдем тебе самого миленького доктора, да ты так хорошо выглядишь, так бы и съел!., о-ой… Ансельм врезался, врезался в девушку с перебинтованными запястьями, которая продолжала, — Мы подумывали завести вместо этого двупалого ленивца, они просто висят на карнизе для душевой занавески целый день и ничего не надо делать.

— Эй Стэнли, а где твой инструмент? спросил Ансельм, подойдя сзади. Достал грязную карманную расческу без нескольких зубцов. — Вот, не хватает «до» первой