Распознавания - Уильям Гэддис

— Рильке, но она была о Рильке, Рильке как человеке, статья о Рильке как человеке…

— Макс Рильке. «Weisst dus noch nicht?»[201]… юродствовал Ансельм, размахивая своим журналом, набрасывая что-то на шею. — Господи, ты что, еще не знаешь Макса? Как та рубашка, которую он порезал и вставил в рамку, он назвал это картиной «Душа рабочего»?

— Заткнись… повторили ему, но Дон Билдоу таращился на Ансельма молча. Затем, — Рубашка? прошептал он.

— И те картины, которые он выставляет сейчас, абстрактные картины, которые он продает сейчас, не знаешь, что ли, где он их взял? Макс Рильке Констебль, продолжал со смехом Ансельм. — Ты не знал, где он их взял? что все это фрагменты прямо с полотен Констебля?

— Боже мой, дорогой, извини, сказала высокая женщина, — но у этого создания моя горжетка… Она направилась к Ансельму, раскалывая по пути многочисленные разговоры.

— Знаете, че случилось, когда умер Карузо? Наука вскрыла его горло, чтобы посмотреть, как он так пел. Знаете, че это значит?

— Мы знаем хотя бы половину того, что с нами происходит?

— А знаете, почему французы такие честные? потому что в их языке так мало слов, что им некуда деваться.

Отто медленно двигался через комнату, неопределенно, боком, пятясь, поднимая наполовину полный стакан, все ближе к двери студии, словно в той тьме может работать спрятавшаяся там фигура, все еще не ушедшая оттуда и молчащая после прошедших двух лет.

— Привет, сказала Роза, глядя на него с улыбкой.

— Ой! он вздрогнул, увидев ее на полу. — А… ты?

— Да.

— А ты, ты, значит, сестра Эстер?

— Роза. И она продолжала улыбаться, пока он смотрел на нее, чуть не морщась, словно что-то искал в ее лице. Потом, — Ты похож на доктора, сказала она. — Только доктор был не такой старый.

— Доктор? В смысле доктор, который приходил… к Эстер?

— Да, сказала Роза и вдруг отвернулась. — Убить ее прекрасного ребеночка.

— Но… В смысле, тебе об этом рассказали? Эстер, о… малыше?

Роза посмотрела на него. Она снова улыбалась; но это была другая улыбка. — Это не настоящий ребеночек, сказала она тихим голосом заговорщицы. — Потому что Эстер его выдумала, она его только выдумала.

— Выдумала? Но в смысле, это он так сказал? доктор? что это… В смысле, как это называется, истерическая беременность? Так он это назвал?

— Да, подтвердила Роза после мгновения раздумий, двигая губами, словно, вспоминая, вкладывала в них слова. — Так он сказал, когда его убил, потому что так он его и убил. Это самые лучшие детки, сказала она, когда Отто отвернулся от нее и уставился в комнату. — Разве нет? лучшие детки, потому что они никогда не растут, а когда умирают, отправляются туда, где ничто не происходит, и зависают там навсегда…

Ее вздох задержался в воздухе, пока Отто таращился в комнату, слушая высокую женщину, внимательно глядя на нее, словно каждое ее слово и движение чрезвычайно важны, хотя не слышал ничего, что она говорила, — Разве они не очаровательны? Бабий ум{395}… доставая из сумочки инкрустированную веточку и вешая на мочку. — Их подарил мой муж, он говорит, с украшениями женщина лжет намного убедительней, продолжала она, вешая вторую. — Я только что дала ему денег и сказала пойти купить себе чего-нибудь и обещала не спрашивать, договорила она, со щелчком закрывая сумочку. — Нам потом еще на другую отвратительную вечеринку. Она прочистила горло, оглядываясь, и снова продолжила, — Вы встречали этого очень… пышущего здоровьем вожатого бойскаутов? Не считая его носа, пожалуй. Я подслушала, как он сказал, что бойскауты ударили его тротуаром.

Все это время Мод Мунк не двигалась. Она сказала, — Я не видела Арни уже несколько часов.

— Ни черта не поздно, сейчас утро, сказал мужчина в форме.

— Где-то всегда утро… Она посмотрела на стену без окон.

— Это Лонгфелло. Может, я не интеллектуал, но кое-что смыслю в американских поэтах{396}.

— Правда? пробормотала она, удивленная без интереса.

— Это была «Ханна, ужас Хэмпстеда»{397}, произнес мистер Кротчер в пустоту из-за подлокотников своего мягкого бастиона. — Не исполнить ли мне что-нибудь еще?

И женщина в висящем мешком платье для беременных, говорившая с высокой, подошла прямо к девушке с зеленым языком, — Видите столько толстых уродливых мужчииок с красивыми девушками? Сейчас деньги совсем не у тех людей, так как зарабатывают уроды, потому что у них нет выхода. Когда ты урод, тебя никто не балует, ты смолоду видишь настоящий мир и видишь красоту как что-то отдельное от себя, что надо покупать. И тут сразу начинаешь думать о деньгах. Ведь старая аристократическая система, когда ты наследовал вместе с деньгами внешность и манеры, и вкус…

— Быстрей, дай бумагу, сказал Ансельм, хватая Отто за плечо. Его лицо окружала горжетка, завязанная узлом под подбородком. — Хахаха, ты слышал, что сейчас было? Хочу кое-что записать, быстрей. Он уже сунул скатанный журнал в задний карман к стетоскопу. Он был слишком возбужден от удовольствия, чтобы заметить лицо Отто, его нервное выражение, но нервозность рассеянную, безучастную, еще более позаброшенную из-за черт, приученных к сознательным конфигурациям, и где — только сейчас, как во сне — ничего не происходило. Бледная рука Отто отправилась в левый карман пиджака, достала записку отца, какие-то бумажки, — Погоди!., погоди минуту, не это…

— Дай сюда ту фотографию!.. В Ансельме все вмиг переменилось.

Между ними просыпались бумажки. И Отто стоял, уставившись на бледную, трепещущую, пустую левую руку, так давно не применявшуюся.

— Где ты это взял? требовал ответа Ансельм, наполовину в ярости и наполовину в гневе, словно никогда не видел — никогда до этого вечера — то, от чего у него могло перехватить дыхание: он поднял с пола фотографию, уставившись на глянцевую поверхность, будто не мог удержать в восприятии всю фигуру целиком, выхватывая детали, кресло, обои, наконец пятна на затененном белом, в маниакальном молчании поиска, что привел к ее лицу, а его собственное оставил в беспомощном выражении ярости и смятения. — Я бы… ты!., прошипел он, поднимая взгляд на Отто.

— Эстер, я только что слышал фарсовейший лимерик про амебу и царицу Савскую… воскликнул хрупкий голос.

— Ты… прошипел Ансельм.

— Но, слушай… ты не можешь…

— Это вы та девушка, которая хотела послушать про Пабло и его котенка?

— Ты…

— Но как я, по-твоему, себя чувствовал?., выпалил ему Отто и потянулся, чтобы зажать голую дрожащую губу желтым указательным пальцем.

— Пабло — это такой ученый…

— И она бормотала, ich liebe, ich liebe[202].

Затем Ансельм расхохотался