Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

он испытал бы, узнав, как европейцы пользуются своими чайными чашками. Вэнь допускал, что чаепитие из чашек гончара Цуя можно сопровождать фруктами и орехами, но не апельсинами. Апельсины слишком ароматные, чтобы подавать их к чаю, так же как жасмин и акация. В войне, которую Вэнь развязал против дурновкусия, европейцы потерпели бы сокрушительное поражение.

Европейцы могли и не знать об этих статусных играх. Еще совсем зеленые новички в искусстве владения фарфором, они беспокоились лишь о том, как бы заполучить его в свои руки. У них тоже были свои правила, но европейская культурная территория владения предметами роскоши, по крайней мере, в части керамики, была не так сильно заминирована. Драгоценные изделия из фарфора, извлеченные из трюма «Флиссингена» и выставленные на аукцион на складах VOC в 1613 году, пользовались огромным спросом, независимо от их стиля или даже качества. Их культурная ценность заключалась разве только в том, что это были раритеты, эксклюзивные и дорогие. Не имея опыта обращения с фарфором, европейцы могли позволить новым приобретениям мигрировать в любые ниши на усмотрение покупателей. Китайские блюда начали появляться на столах во время трапезы, поскольку фарфор удивительно легко мылся и не сохранял вкуса вчерашней еды к сегодняшнему ужину. Блюда также выставлялись на видное место как дорогостоящие диковинки с дальнего конца земного шара. Ими украшали столы, витрины, каминные полки, даже притолоки. На картинах середины и конца XVII века, изображающих голландские интерьеры, особое внимание уделялось дверным рамам, и можно увидеть блюда или вазы, примостившиеся над притолокой. Бессмысленно было ограничивать расположение изящных ваз низкими столиками в японском стиле, поскольку европейцы понятия не имели, что это такое. Они ставили вазы везде, где им нравилось.

Однако все эти вещи много значили для Вэнь Чжэньхэна. В его мире сложных статусных различий превосходство утонченности над пошлостью грозило исчезнуть всякий раз, когда богатые невежды утверждали свою власть над теми, кто имел только хорошее образование. Богатство не защищало от вульгарности. Напротив, в эпоху коммерции, в которой оказался Вэнь, росло число нуворишей, которые стремились жить напоказ, не научившись жить достойно, богатство скорее порождало вульгарность, чем помогало кому-то избавиться от нее с помощью денег. Неучи ели с золотых и серебряных тарелок, нисколько не осознавая, что показывают свою неотесанность. Они промывали кисти для каллиграфии в недавно обожженных фарфоровых чашках, хотя на самом деле для таких целей служили нефрит или бронза — Вэнь разрешал использовать фарфоровый сосуд для воды, произведенный только до 1435 года. Да уж, правила были жесткие. Они наделяли культурного человека знаниями, которые новоиспеченные богачи не могли даже надеяться приобрести — разве что, как ни иронично это звучит, купив экземпляр «Трактата о ненужных вещах». В войне за статус новички всегда проигрывали, поскольку правила были писаны до них. С другой стороны, они могли хотя бы поучаствовать в игре. В конце концов, у бедных не было и такого шанса.

Если бы Вэнь Чжэньхэн отправился к причалам вдоль Великого канала, который проходил через его город, и увидел груз керамики, отправляемый голландцам, он бы высмеял то, что обнаружил. В основном это был краакский фарфор, изготовленный на экспорт. На взгляд Вэня, краакский фарфор слишком толстый и вульгарно расписан, а мотивы рисунков лишены всякой изысканности. Это просто хлам, который можно было сбагрить иностранцам, не знавшим ничего лучшего. Благородному человеку из Сучжоу и в голову не пришло бы подавать угощение в небрежно расписанных мисках с клеймом «изделие высокого качества» на дне (так помечали многие экспортные товары); подавать цукаты в вазах на ножке, облитых пористой молочной глазурью, маркированных поддельными датами XV века; или разливать прекрасный чай в чашки, изготовленные лишь годом ранее. Полный снобизма путеводитель по Пекину 1635 года допускает, что гончары Цзиндэчжэня еще способны время от времени создавать «изысканные предметы», за которые владельцу было бы не стыдно, но отмечает, что истинному ценителю лучше держаться подальше от любых современных образцов. Когда есть сомнения, старый фарфор — безошибочный выбор.

Если по китайским стандартам европейцы плохо разбирались в том, что выгружалось с кораблей VOC, сами себя они считали отличными ценителями. Да и с чем они могли сравнить китайский фарфор, кроме как с грубыми и непрочными глиняными тарелками и кувшинами, которые производили итальянские и фламандские гончары? Китайские изделия превосходили их в тонкости, долговечности, по стилю, цвету и практически по всем другим качествам керамики. Воспроизвести их было не под силу ни одному европейскому умельцу, вот почему, как только судно VOC прибывало в Голландию, люди съезжались отовсюду, чтобы купить эти изделия.

В начале XVII века, когда фарфор впервые попал в Северную Европу, цены на него были довольно высоки и недоступны для большинства. В 1604 году шут Помпей в шекспировской пьесе «Мера за меру» потчует Эскала и Анджело байками о последней беременности его хозяйки, госпожи Переспелы, и говорит, что та просила вареного чернослива. «А у нас во всем доме нашлись только две черносливины, и лежали они на тарелке: такая тарелка за три пенса — верно, ваша милость, видали такие тарелки; конечно, это не китайский фарфор, но тарелка хоть куда!» Госпожа Переспела достаточно преуспела в качестве сводницы, чтобы позволить себе хорошую посуду, но не китайский фарфор. Это стало бы возможным разве что спустя десятилетие, когда китайский фарфор наводнил европейский рынок и цены поползли вниз. Как заметил автор истории Амстердама ровно десятью годами позже, «обилие фарфора растет с каждым днем», так что китайская посуда «становится практически домашней утварью и у простых людей». К 1640 году англичанин, посетивший Амстердам, мог засвидетельствовать, что в «любом обычном доме» есть много китайского фарфора.

Бесперебойные поставки фарфора были напрямую связаны, по выражению амстердамского автора, с «этими навигациями», которые меняли материальную жизнь европейцев кардинально и на удивление стремительно. Неслучайно в 1631 году изгнанник Рене Декарт назвал Амстердам «перечнем возможного». Английский путешественник Джон Ивлин был столь же впечатлен Амстердамом, когда посетил этот город спустя десятилетие. Он восхищался «бесчисленными скоплениями кораблей и суденышек, которые постоянно курсируют перед этим городом, и он, несомненно, являет собой самое оживленное сборище смертных на всей Земле и самое пристрастное к коммерции». Амстердам, при всей своей привлекательности, не был уникальным среди городских центров Европы. Когда три года спустя Ивлин посетил Париж, он был потрясен «всеми мыслимыми и немыслимыми диковинками, натуральными или искусственными, индийскими или европейскими, для роскоши или использования, которые можно приобрести за деньги». На рынке вдоль Сены его особенно поразил магазин под названием «Ноев ковчег», где он