Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

Блом, его экипаж из 49 человек вместе с двумя пассажирами-англичанами на борту погибли вовремя взрыва или утонули, хота на самом деле несколько человек были спасены, доставлены в Лиссабон и позже возвращены на родину.

Потеряв целый корабль с экипажем и грузом, адмирал Лам больше не мог позволить себе рисковать. Он приказал другим кораблям отойти. Таттону удалось подвести «Жемчужину» поближе к северной оконечности залива, чтобы подобрать 11 человек из своей команды, которые ждали на берегу в надежде на спасение, после чего тоже отступил. Несчастья сопровождали этот конвой до завершения пути. Когда «Бантам» проходил через канал в Текселе, следуя в Зёйдерзе (ныне Эйсселмер), внутреннее море Амстердама, он сел на мель и развалился на части. Лам усмотрел в этом коварную насмешку судьбы. Количество кораблей VOC, потерпевших крушение в этом проливе, можно пересчитать по пальцам одной руки, но именно судно Лама оказалось злосчастным пальцем. У португальцев дела обстояли не лучше. Адмирал Алмейда сумел довести обе каракки до Лиссабона, но «Кармельская» была так сильно повреждена, что ее пришлось списать.

Когда «Белый лев» затонул на глубине 33 метров, вместе с ним на дно ушел крупный груз. В голландском архиве сохранился судовой манифест, из которого можно точно узнать, что было потеряно. В декларации указано 15 тысяч мешков перца[17], 312 килограммов гвоздики, 77 килограммов мускатного ореха, а также 1317 алмазов общим весом 480,5 карата. Декларация была составлена в доках Бантама, торгового порта VOC на самой западной оконечности Явы. Учитывая присущие VOC точность деталей и скрупулезность учета, нет никаких оснований подозревать, что в грузовой отсек попало что-либо, изначально не зафиксированное в бухгалтерских книгах компании. Вот почему морские археологи, в 1976 году спустившиеся на дно для поисков на месте крушения «Белого льва», немало удивились тому, что обнаружили. Все понимали, что специи давным-давно сгнили, а алмазы затерялись в зыбучих песках гавани, так что не ожидали найти груз. Археологов больше интересовали металлоконструкции корабля, прежде всего пушка. И все же там, в иле, под разбитым корпусом судна были разбросаны тысячи осколков того, что в 1613 году считалось синонимом самого Китая, — фарфора.

Может, фарфор сбросили в море корабли более позднего времени, когда, стоя на якоре, облегчали свой груз? Не исключено, но очень много фрагментов фарфора оказалось в одном месте, и, когда изделия подняли на поверхность, их стиль и даты указывали на то, что они изготовлены в эпоху правления императора Ваньли, которая закончилась в 1620 году. Все доказательства — кроме судовой декларации — говорят о том, что это груз с «Белого льва». Взрыв парадоксальным образом спас то, что уничтожил. Если бы тщательно упакованные тюки с фарфором добрались, как планировалось, до доков Амстердама, эти изделия были бы проданы и перепроданы, покрылись бы сколами и трещинами и в конце концов оказались бы на свалке. Такова обычная судьба почти всего фарфора, который попадал в Нидерланды в XVII веке. Конечно, многие экспонаты разбросаны по миру, их можно увидеть в музеях и частных коллекциях, но они сохранились как отдельные образцы, оторванные от обстоятельств, которые привели их в Европу, и вне партии груза. Взрыв, погубивший «Белого льва», невольно спас этот конкретный груз от подобной участи. Действительно, большинство найденных предметов разбито, но по иронии судьбы их все равно больше, чем могло бы сохраниться за четыре столетия между 1613 годом и настоящим временем. Пусть и поврежденные, они все еще находятся вместе (ныне в Рейксмюсеуме в Амстердаме), а значит, могут показать нам, как выглядела партия фарфора начала XVII века.

Первый китайский фарфор, попавший в Европу, поразил всех, кто его видел или держал в руках. Европейцы, когда их просили описать этот материал, могли сравнить его только с хрусталем. Глазурованная поверхность была твердой и блестящей, узоры под глазурью — четко очерченными, цвета — ослепительно-яркими. Стенки самых изысканных изделий были настолько тонкими, что тень руки проступала с другой стороны, когда тарелку или чашку подносили к свету.

Больше всего европейцам полюбился сине-белый стиль тонкий белый фарфор, расписанный синим кобальтом и покрытый идеально прозрачной глазурью. Этот стиль в истории китайской керамики появился поздно. Гончары Цзиндэчжэня, города печей во внутренней провинции Цзянси, где регулярно выполняли императорские заказы, разработали технологию обжига настоящего фарфора только в XIV веке. Производство фарфора требует нагрева печи до 1300 градусов Цельсия, чтобы глазурь приобрела стекловидную прозрачность и сплавилась с поверхностью изделия. Под слоем глазури навеки застывали синие росписи и узоры, так притягивающие взгляд. Ближайшим европейским аналогом был фаянс, глиняная посуда, обожженная при температуре 900 градусов Цельсия и покрытая глазурью из оксида олова. Фаянс внешне напоминает фарфор, но лишен его тонкости и прозрачности. В XV веке европейцы научились этой технике у исламских гончаров, производивших дешевые заменители импорта, способные конкурировать с китайской посудой. Только в 1708 году немецкий алхимик смог воспроизвести метод изготовления настоящего фарфора в городке Мейсен под Дрезденом, который вскоре также стал синонимом изысканного фарфора.

Европейские покупатели были в восторге от синего на белом. Хотя мы представляем себе кобальтово-синие орнаменты и фигуры на чистейшем белом фоне как квинтэссенцию китайского стиля, на самом деле эта эстетика заимствованная или, по крайней мере, адаптированная. Когда китайские гончары начали обжигать настоящий фарфор, Китай находился под властью монголов. Монголы контролировали и Центральную Азию, позволяя товарам перемещаться по суше из одного конца своей континентальной империи в другой. В Персии издавна, с VIII века, ценилась китайская керамика. Не имея возможности достичь такой же белизны, персидские гончары разработали технику маскировки своей серой глины непрозрачной белой глазурью, похожей на китайскою. На эту белую основу они наносили синие декоративные рисунки, используя для краски местный кобальт. Эффект был поразительным. Когда в XIII веке монгольское правление еще теснее связало Персию и Китай, китайские гончары получили широкий доступ на персидский рынок. Всегда чутко реагируя на запросы этого рынка, они приспособили внешний вид своей продукции к персидскому вкусу — в частности, использовали кобальтовый узор. Поскольку китайский кобальт бледнее персидского, гончары из Цзиндэчжэня стали завозить персидский кобальт, чтобы получить цвет, который, по их мнению, больше понравился бы персидским покупателям.

Бело-голубой фарфор появился в результате этого длительного взаимодействия.

Он хорошо продавался в Персии, отчасти из-за запрета Корана вкушать пищу с золотых или серебряных тарелок. Богатые персы хотели иметь возможность подавать угощение гостям на дорогой посуде, и если им запрещалось иметь блюда из драгоценных металлов, то требовалось что-то столь же красивое и дорогое, но где такое взять? Фарфор из Цзиндэчжэня подходил по