60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

class="p1">— Господин лейтенант! — совсем уже тихо зашептал он. — Прошу извинить меня! Солдаты, конечно, невежественные люди; но они всё же понимают… Ведь они же давно все вымерли там, «иваны»… Так нам говорят! Так зачем же тогда им трамвай? Это не очень приятная вещь для нас, эти искры…

Лейтенант Герике понял и выпрямился. Он снял с шеи бинокль и приложил его к глазам. Долго и внимательно он разглядывал темный горизонт, где теперь на непостоянном зеленом фоне зарниц рисовались острые ребра зданий.

— Нет! — произнес он, наконец, очень громко и уверенно. — Нет, Нахтигаль. Это не трамвай. Это… Это что-нибудь совсем другое.

Они вновь пересекли гребень возвышенности. За перевалом лейтенант Герике взял за локоть обер-лейтенанта Варта.

— Черт меня побери, граф, — сказал он ему в самое ухо голосом, в котором чувствовались и недоумение и тревога. — Черт меня побери, если это может быть чем-нибудь другим, кроме трамвая! Хорошо; но трамвай — это уголь и электричество. Это ремонт пути. Это люди. Люди, в конце концов! А они, очевидно, и на самом деле пустили его. Да, но как, как, как? Чему же тогда должны мы верить?

———

В это самое время последняя «тройка» везла Лодю Вересова по темному городу домой, на Каменный. Лодя стоял на площадке, раскачиваясь, наслаждаясь встречным потоком воздуха. А трамвай, тяжело, медленно добравшись до самой верхней точки Кировского моста, преодолев эту крутую гору, начал все быстрее и быстрее набирать скорость. Вожатая звонила — так просто, из чистой радости звонить; людей-то на улицах никаких не было; колеса весело постукивали на стыках; вагон неудержимо катился вперед, туда, в сторону шестидесятой параллели, все с большим и большим разгоном и искрил, искрил, искрил…

ЭПИЛОГ

I. Тысячу дней спустя

1. И Лодя летит на «дугласе»

— Ну, Вересов, значит, так… — сказал Лоде контр-адмирал, к которому мальчика вызвали специальной повесткой в апреле сорок пятого года. — Значит, вот как… Велено тебя, брат, как у Пушкина в «Борисе» говорится, изловить и повесить. А? Что ты должен отвечать мне на такие слова, ежели ты Отрепьев, самозванец? Ты должен отвечать: «Здесь не сказано «повесить!».

Лодя, длинный худоватый пятнадцатилетний подросток, в непонятной полуфлотской робе, молчал. Кто его знает: может, и сказано?..

Контр-адмирал Стороженко взял со стола какую-то бумажку — видимо, чье-то личное письмо — и с видимым удовольствием пробежал ее глазами еще раз.

— Ты в каком классе учишься? В седьмом? Значит, геометрию проходишь? Слыхал такое положение: «Окружность есть геометрическое место точек, равноудаленных от центра…»? Ну, вот. А у нас — другое: «Война, брат, Вересов, есть геометрическое место разных происшествий, равноудаленных от всякого вероятия…» Понятно тебе? Не может такого быть, а на войне оно-то как раз и случается.

Понятно Лоде не стало, но он почтительно кивнул: «Ага…» Адмирал опять опустил глаза на бумажку, почесывая карандашом толстоватый нос свой и что-то соображая.

— Словом, вот как… Ты числился без вести пропавшим. Твой батя тебя третий год разыскивает; мы тут с ног сбились — где этот парень, а ты, оказывается, у командования Балтфлота под самым носом сидел, а? — Он так грозно напер на это «а», что Лодя даже вздрогнул на своем стуле.

— Ладно! Не сказано тут «повесить». Сказано — взять тебя за шиворот и пре-про-во-дить правдами или неправдами в ту флотскую часть, которой твой родитель командует. Неплохо командует, заметь: гвардии подполковник Вересов — это, брат, фигура! Ну, насчет «правдами» — оно навряд, а вот «неправдами» — это, пожалуй, в нашей с тобой влас… Э-э-э, дробь, дробь! Течи не давать! Слезу пустить это я и сам сумею…

Он преувеличил остроту положения. Лодя не собирался плакать; просто он задохнулся, как передний край нападения, которому дали локтем под ложечку: надо вздохнуть, а не дышится…

Лоде теперь было без нескольких дней пятнадцать лет. Три последних года он прожил на Каменном с дядей Васей Кокушкиным. Летом Лодя плавал «старпомом» на буксире «Голубчик», где капитанствовал дядя Вася, в Кронштадт и обратно, таская туда и сюда бесчисленные тяжеленные баржи. По зимам — учился в своей старой школе на Кленовой аллее. Школа не очень-то походила на старую: чернила там превращались в лед, на диктовках проступал иней от дыхания… Но учиться было можно, и он учился. И у него теперь уже давно была его собственная медаль. «За оборону Ленинграда». Ну, а как же: экипаж военного буксира!

Все эти годы Лодя старался не думать о папе: он боялся. Еще в начале они с дядей Васей дважды посылали запросы в Москву. На второй запрос пришла короткая бумажка:

«Местонахождение капитана Вересова А. А. уточняется…»

Больше Лодя не рискнул ни о чем спрашивать. Он уже видел в одной квартире, у мамы знакомой девочки, на комодике накрытый стеклом страшный печатный листок:

«Ваш муж… пал смертью храбрых…»

Он больше всего на свете боялся получить такой листок. И вдруг: «Твой батя тебя разыскивает…» Это не могло быть правдой!

— Папа? — пробормотал он, не обнаруживая никакого сильного чувства. — Нет, это не папа… Папа не подполковник; папа — капитан…

Контр-адмирал даже рот приоткрыл от неожиданности.

— Чего? Капитан? Погоди, когда он у тебя был капитаном? В сорок первом? Друг ситный! Так нынче-то — сорок пятый! Тысяча дней прошла. А! Не трави, Вересов: с толку сбиваешь! Никто чужих пацанов к себе на фронт зря выписывать не станет… В сорок первом я кавторангом был. Словом, со школой твоей согласовано. Времени нам с тобой терять нельзя ни минуты: сегодня есть возможность, послезавтра — нет. На подготовку тебе — трое суток. В середу, — он ткнул красным карандашом в табель-календарь, — в десять ноль-ноль быть тут, как из ружья. Это вон мичман Терехов, видишь? — Плотный пожилой моряк с усами поменьше дяди-Васиных стоял, как памятник, посреди кабинета, не проявляя особого интереса к Лодиной персоне. — Спросишь внизу на вахте — его. Он вручит тебе документы, свезет на аэродром, воткнет в «Дуглас», и полетишь ты турманом в один крупный желдорузел, он же — морской порт. Како-ой? Не нашего с тобой ума дела… «Где папа, где папа?»