60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

он решительно тормозил, и они, как по волшебству, оказывались непременно в расположении какой-нибудь воинской части, и Мансуров-Мандельштам, вынырнув из-под брезента в своем кузове, растворялись в темноте и возвращались, уже обязательно найдя если не домишко, в котором можно было пристроиться к неведомым саперам, к случайно забредшему сюда санбату, к «артиллерии» или к связистам, вроде как поджидавшим их в этом глухом восточно-прусском углу, то уж хоть какой-либо пустой скотный двор или сарай, — в этот именно миг, едва перед Лодей обозначалась какая угодно горизонтальная поверхность, на которую можно повалиться, вытянуться и заснуть, — к этому времени все так перемешивалось в голове мальчишки, что никакими силами и никогда он не мог затем представить себе весь пролетевший мимо день в целом.

Много лет спустя, стараясь разобраться, где же он все-таки побывал, куда его таскал на себе тяжело воркующий на остановках туркинский «додж», он устало махал рукой. Если сложить все показания спидометра, им надлежало бы давно уже прорезать всю Европу и вылететь в Атлантику где-нибудь за мысом Гри-Не… А ведь крутились-то они где-то все тут же, по эту сторону фронта, только чувствуя порой на своих лицах его горячее, но все еще далекое дыхание.

Упав на свое очередное ложе, Лодя не успевал закрыть глаза, как уже спал. И каждый день в самый последний миг перед ним косо проносилась, проваливаясь в пропасть непробудного сна, быстрая цепочка ничего не обозначающих клочков, точно кто-то сыпал на него сверху тысячи мелко нарезанных картинок — безымянных кирпичных стен, перекореженных вагонных каркасов, сломанных высоковольтных опор, каких-то выпрыгивающих на миг из мрака лиц, чьих-то застывших на обочине дороги фигур… Все это мелькало и расплывалось, и сейчас же, как бы перечеркивая это все, перед ним — всегда в одном направлении, всегда только с востока на запад! — начинали идти вперед танки, танки, танки, самоходные пушки, обычные орудия, зеленые рации, катюши и — пехота, пехота, пехота; на грузовиках, на броне танков, просто по дороге пешком, на платформах узкоколейных здешних железных дорог… Он тряс головой, чтобы не видеть больше этого нескончаемого потока; но он засыпал, а все это еще шло… Шло и во сне и наяву. Шло и тут, совсем рядом, и поодаль, по соседним дорогам, и за горизонтом, совсем далеко. Днем и ночью. Вчера и сегодня. Только туда, вперед…

Наверное, все, даже Туркин, испытывали что-то подобное. Может быть, именно поэтому, уставая от непрерывного многотысячного, миллионноногого, миллионноколесого движения, старшина, руководствуясь своим «инкстинтом», вдруг на каком-то ничем не отличном от других перекрестке решительно поворачивал огромную баранку «доджа», и. они внезапно вылетали в совсем иной мир — молчаливый, заброшенный, опустелый, но от этого ничуть не менее тревожный.

Там были странные селения — чистенькие, не тронутые ни одним снарядом, но совсем пустые. Там были аккуратные хуторки в рощах, через которые «додж» проносился на полном газу, с рычаньем и воем, а Мандельштам и Мансуров через его борта, с автоматами наготове, зорко вглядывались в каждый дом, каждый немецкий «хоф»[60], каждый еще полупрозрачный по весне «буш» — куст. Там попадались городишки, где растерянные и хмурые люди в гражданской одежде разбирали кирпичные завалы под охраной наших солдат, и Лодя смотрел на этих людей с вопросом и жадным недоумением: «Они! Немцы!» Были перепутья, по сторонам которых беловолосые мальчишки и девчонки, стоя по ранжиру — маленькие на левом фланге, большие на правом, — кричали: «Брот! Брот!»[61] — и становилось совсем уж непонятно, что же нужно делать: жалеть этих голодных ребят или торжествовать? А как жалеть? Видел же он, Лодя, пустой мертвый Кировский проспект в сорок первом году и старика-мертвеца, притороченного к детским саночкам, и другого старика на таких же саночках у его ног: «Ничего, Катя… не плачь… Только бы город выстоял!..» Там, в Ленинграде, девчушкам Немазанниковым не у кого было выпрашивать «брот»…

А случалось, перед Лодей вдруг вставало с налета такое, что он весь холодел: это никогда не забудется. Это — навечно!

Выехав на одну большую поляну, Туркин притормозил резко, громко чертыхнувшись, а с ним это случалось редко. Поодаль от дороги на зеленом лужку виднелись три кое-как закиданные землей ямы. От ближней тошно пахло: из-под дерна торчала согнутая в колене нога в немецком солдатском ботинке. Холмик над второй провалился, размытый вешним дождем, вокруг него стояла желтая лужа. А дальнюю, мерзко похрюкивая, торопливо разрывали три худых щетинистых свиньи. И у самой большой из них над рылом угрожающе поднимались кверху круто загнутые желто-белые клыки…

Туркин бесшумно приоткрыл дверку. «Мансуров, видишь? Дикие… Что делают, гады? А ну, дай по ним…»

И Мансуров дал очередь. Свиньи с визгом умчались. Надолго ли?

— Смотри, старшина, не заехать бы куда… — проговорил матрос, когда эхо перестало откликаться. И Мандельштам — они всегда повторяли друг друга, как это эхо, — поддакнул: «Верно, Федя… Ближе к шоссе — вернее».

А в другом месте, прогрохотав по обширному, расчищенному, как хороший парк, сосновому бору, они вдруг вынеслись к щебеночной дороге, до отказа забитой испугавшим их беспорядочным людским множеством. От горизонта до горизонта текла тут по дороге нескончаемая человеческая река, и тревожным было то, что текла она не на запад, — наоборот, на восток… Туркин даже привстал, еще крепче вцепившись в баранку. Матросы в кузове привычно схватились за оружие. Но секунды спустя старшина вновь опустился на сиденье: «Гляди, Вересов, фрицев в плен гонят…»

В самом деле, по этой дороге было, очевидно, указано пересылать в тыл пленных: грязно-зеленоватые квадраты и прямоугольники их колонн хорошо были видны с пригорка. Их было много, тысячи и тысячи; такое множество, что Лодя нахмурился: редкие конвойные были совершенно незаметны среди них… «Разбегутся…»

Нет, немцы не разбегались. Они шли мимо подошедшего совсем к скрещенью дорог «доджа» — грязные, усталые, тощие и толстые, совсем мальчишки и обросшие рыжей щетиной немецкие дядьки… Одни, проходя, тупо и зло глядели на землю, на носки своих же ботинок; другие вскидывали глаза на «додж» и на всякий случай поднимали руки к околышам картузиков. Нашелся такой, который остановился на миг и по-шутовски — «Вот, мол, как дело странно обернулось, русс!» — развел перед Туркиным и Лодей руками: «Что я могу сделать, господа?»

Но тут Лодя перевел глаза за колонну, на луг по ту сторону шоссе и еще раз замер. На лугу тоже были люди; кто это? Их скопление не походило на колонны; оно походило на цыганский