60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

условные знаки на броне… И ему начинало казаться, что в мире не осталось уже ничего, кроме этих тяжких зеленых чудищ, ползущих все туда, все вперед, кроме искр, которые их гусеницы высекают из бетонного покрытия дорог, кроме синих струй огня, рвущихся из выхлопных труб, кроме таинственного мерцания красных и зеленых огоньков — сигнальных фонариков на перекрестках… Нет, тут уже не было девушек-регулировщиц, тут движением заправляли сердитые бойцы в плащ-палатках, накинутых на широченные плечи. Тут много раз Туркину приходилось вдруг мгновенно сворачивать в сторону и ждать, пока мимо них на полном газу проносилась очередная рычащая колонна. Тут приходилось кидаться в ближайшие кусты и слышать, как сразу со всех сторон начинали лаять зенитки, и видеть, как высоко в небе завязывается яростный воздушный бой, и качать головами, когда где-то недалеко за лесом вздыхали тяжкие разрывы фугасных бомб… Кому «кидаться»? Не людям, конечно, — машине. «Доджу»…

Около моста через Одер в Штеттине они прождали чуть не полдня. В первый раз Лодя видел, как не люди, а целые части хитрят, спорят, ругаются и хотят прорваться вперед вне очереди. Зато за Штеттином дело пошло лучше. Видимо, Туркин нашел-таки какую-то сравнительно свободную дорожку, и они не останавливаясь покатили теперь на запад; солнце стало светить не сзади, сквозь маленькое окошечко над головой, а слева, из-за туркинского левого плеча…

Четверо суток после Познани, уже совсем вечером, старшина вывел свою машину к маленькой, до отказа забитой моторизованными войсками железнодорожной станции. Лодя представления не имел, где она расположена, эта станция. Единственное, что он знал, — солнце в тот вечер село у них за спиной; во вторую половину дня оно начало слепить старшину сквозь ветровое стекло, и он, ворча, опустил перед собой темно-зеленую прозрачную шторку-щиток. Значит, теперь они двигались на юг, поворачивая к востоку.

Маленькая пригородная станция (у Лоди заныло сердце: чем-то неуловимым ее кирпичный вокзальчик напомнил ему не то Семрино, не то Сусанино… Побывали они с папой на похожей станциюшке под Ленинградом!) была забита машинами, танками, орудиями, людьми. Обычно в таких случаях Туркин небрежно говорил Мансурову: «А ну, покажи флаг!» — Мансуров включал два особенных красных фонарика на бортах, и довольно быстро около них пустело. Но тут царила такая теснота, что применить этот способ было явно невозможно. Кругом стояли такие же важные машины, ворчали сотни моторов, слышались в темноте оклики, громкие разговоры, кашель, шорох неумолчных шагов. Как раз там, где они стали, на довольно высоком пригорке вдоль дороги сошлось много солдат. Не обращая никакого внимания на «додж», они, сдержанно переговариваясь, все, как один, старались рассмотреть что-то видное вдали и явно встревожившее их. Лодя полез в кузов, чтобы увидеть тоже. И как только он уцепился там за высокий борт, он замер, полуоткрыв рот, не отрывая глаз от далекого восточного горизонта.

Этот горизонт на добрую четверть круга глухо и тяжело пылал. Там, за десятки километров от них, за невысокими лесами, за карандашиками заводских труб, еще за какими-то (разве ночью поймешь?!) неясными пригородными вышками стояло, медленно моргая, широкое рыже-кровяное зарево. В нем было что-то торжественное и роковое, в этом, на первый взгляд спокойном отсвете — да нет, конечно, не одного огня, — сотен, тысяч бушующих где-то огней. Оно неспешно полыхало, то вдруг разгораясь ярче на всем своем протяжении, то на недолгие минуты притухая на одном конце, вспыхивая жаром на другом. А когда на дороге возле них стало чуть потише, до Лодиного слуха донесся с той стороны непередаваемо тяжкий гул, что-то вроде очень глухого морского прибоя, что-то похожее на небывалый громовой раскат без начала и без конца — непонятно низкое хриплое рычание.

Мальчику стало как-то не по себе: тревожно, жутковато… «Мансуров, что там горит?» — негромко спросил он. Мансуров не ответил, должно быть, сам не знал. Но всегда и всюду есть люди, которые точно ждут, чтобы ответить на вопрос незнающего. «Это-то? — переспросил голос с шоссе. — А это, малый, в Берлине фе́рверки жгут… Ох, не сахар сейчас в этом ихнем Берлине, ох, не сахар!»

И как только Лоде стало известно, на что он смотрит, он увидел многое, чего не замечал. Там, в той стороне, судорожно метались по облакам бледные полосы, лучи прожекторов; как он мог не узнать их? Там, то правее, то левее, повисали в небе неподвижные созвездия осветительных ракет. Там то и дело взметывались вверх змейки других ракет, сигнальных, или медленно — потому что очень далеко — плыли горизонтально, или наклонно кверху пунктирные цепочки трассирующих снарядов. А как он мог узнать это, Лодя? Он уже видел такое — огромный город, сжимаемый противником в смертное кольцо, — один раз в жизни, но видел изнутри, из самого города. А теперь он смотрел на это извне, снаружи…

Что-то внезапно вспыхнуло высоко над заревом, на уровне облаков, запылало-запылало, пригасив остальное пламя, и потом кануло вниз, во мрак. «Самолет сбили, — сказал с дороги тот же голос. — А неладно, парни, на этих днях убиту быть: без пяти минут конец делу…»

Лоде стало очень холодно. Да, правда! А папы ведь все еще нет около него. Где он, папа? Может быть, как раз там, где все еще рычит, все еще огрызается, все еще рвет и тело и души страшный, загнанный в логово, полумертвый, но не убитый зверь…

Очень долго стояли они около той станции. Вокруг остро пахло железной дорогой: мазутом, угольной пылью, металлом, — во всех странах мира железные дороги пахнут одинаково. Поодаль во мраке чуть намечались темные силуэты, наверное, дома. У всех машин прохаживались настороженные солдаты с ППД в руках: население отсюда не ушло; кто знает, что было у него на уме, что таилось за стенами этих домов.

Закутанный в плащ-палатку, Лодя долго сидел на крыше кабины. Никто не гнал его, потому что и другие точно так же смотрели на восток. Изредка то там, то здесь слышался задумчивый солдатский вздох — сдержанный вздох, от долгих мыслей. «Н-да, брат! — в пятый, в десятый раз слышал Лодя эти слова, сказанные разными голосами, но с одним чувством. — Скажи на милость, вот он и Берлин…» И только один раз на это звонко, счастливо ответила женщина: «Ба́тин, а Ба́тин! А ты помнишь, как я тогда северней Сарепты ревела, что до Волги отступили? А ты меня как прохватил, как прохватил: «Молчи, дура! До Берлина наступим!» Ой, я ж тебе тогда ничуть-ничуть не поверила…