60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

— Фью, к морю! Хватил! Море у нас где осталось? Километров, может быть, двести к северу… Теперь, Вересов, флот и на суше воюет, заметь… Вон видишь — Потсдам, шестьдесят три километра… Знаешь, где тот Потсдам? Юго-западнее крупного населенного пункта и жел.-дор. узла Берлин. Понятно?

Это как раз было очень понятно и радостно; Лодю тревожило другое.

— Туркин, ну а со мной-то как же? Меня-то куда же теперь?

На прямой вопрос старшина ответил не сразу. Он спокойно завинтил баночку с волшебной флотской пастой, завернул во фланельку кусок пресшпана с прорезью, в которую пропускается пуговка, чтобы не запачкать мазью сукно, уложил все в коробку.

— Это ужас! — проговорил он наконец. — А ты, парень, видел, чтобы на флоте таких огольцов на дорогах бросали, не доведя до дела? Чего переживаешь? Дело твое — как штык: начальству все известно. Пойдем сейчас с Изей Мандельштамом доложимся и выясним, куда тебя сдавать. Ты то́ имей в виду: твой батя не промблема; подполковник — не наш брат! Это если бы, к примеру, Мансурова какая-нибудь там Таня или Валечка стали разыскивать, пришлось бы попотеть. А подполковника найти — раз плюнуть. Теперь у нас промблема одна; вон она дымит, видишь?

И он махнул рукой вдоль шоссе, на восток.

Там, на северо-востоке, как раз поднималось в то утро солнце. Оно поднималось из-за Берлина. Сначала оно взошло ясное, веселое, в чистой дали. А потом его верхний край коснулся длинного и плотного облака, тучи, закрывшей всю ту сторону горизонта поверху. И солнце сейчас же потускнело; из пламенного, живого оно превратилось в буро-рдяное пятно. Странная прямая черта перерезала поперек его диск, точно не оно поднималось вверх, а, наоборот, на него стали надвигать сверху гигантское закопченное стекло, сквозь какие мальчишки наблюдают затмения… Нет, там было не облако; там на всю ширь и высь немецкого неба стояла необозримо огромная, высоко поднявшаяся вверх, туча густого коричневого дыма. И за этим дымом солнце забрезжило тусклым мертвенным светом, как у Уэллса в конце «Машины времени», когда все погибло… Только никакого грохота, как вчера, не доносилось оттуда: отъехали далеко или ветер дует в другую сторону…

Лодя замер. И смутно, болезненно перед его глазами встала другая, похожая туча, не здесь и не сейчас, а три с половиной года назад над Бадаевскими складами в Ленинграде… Совсем маленький мальчишка смотрел, ничего не понимая, на нее с крыши дома семьдесят пять по Кировскому проспекту… Он закрыл теперь глаза, блокадный ленинградец, стоящий на шоссе за Берлином. Хорошо, ах, как хорошо, что он теперь уже не там, не тогда, не на той крыше… И ничего, что тут висит такое же облако; это так и надо, это справедливо… Не может, не в состоянии он жалеть их! Нельзя жалеть, потому что, если пожалеть, все это может случиться еще раз…

Наверное, Лодя Вересов сильно переутомился за последние дни. Нелегко, что ни говори, пятнадцатилетнему пареньку, когда на него день за днем, неделя за неделей обрушивают такое, да когда еще тебе ничего не дают делать: сиди, держась за дверцу «доджа», и смотри, смотри, смотри… И думай, пока неодолимая сила продергивает тебя сквозь острый, дымный, угловатый мир, точно хочет вытянуть тебя в тонкую проволоку….

Старшина и Мандельштам, принарядившись, ушли. Мансуров, отчасти расстроенный этим, был оставлен на вахте у машины. Он молча прохаживался возле нее с ППД на руке: а шут их знает! Немцы вокруг, всякое может быть.

Лодя вяло побродил туда-сюда, потом пошел к бетонной скамье, присел на ее уже согретый утром цемент. Как непонятно все! И все больше и больше этого непонятного… Вот уже туча дыма над гитлеровым Берлином. А папы все еще нет. Вот уже Потсдам, 63 километра, а он по-прежнему ничего не знает о нем… Надо ждать, правильно; но до чего тяжело ждать!

Он хмуро смотрел вдоль канавы. В канаве росли крапива и сныть, золотились между ржавых консервных банок маленькие желтые цветки, точно такие же, как за дровяным сарайчиком на Каменном… А уж лучше бы, если бы тут у них все было совсем другое, не наше и не похожее на наше!

И вдруг он испугался: а что, если это сон? Если ничего не было: ни адмирала за письменным столом, ни Лиепайи, ни Коперника, ни Туркина? Если это только причудилось ему… Тогда надо проснуться, проснуться скорее, чтобы не умереть потом от горя, от ужаса, от разочарования… И кто это кричит ему прямо в ухо: «Вересов, Вересов… Проснись!»

Он вскочил со скамьи. Мансуров, бледный, крепко сжав ППД, озираясь, метался у машины. «Вересов, лезь в кузов, давай гранаты, — не то шептал, не то кричал он. — Влипли, Вересов… В ларе гранаты, давай скорей… Слышишь, что творится… Сюда бегут…»

И верно: из-за кустов, со стороны «хозяйства Дондукова», оттуда, куда ушли старшина и Мандельштам, слышалась совсем близкая беспорядочная стрельба, невнятный грохот, крики…

— Гранаты, говорю, давай! — страшно тараща глаза, кричал Мансуров. — Ах, мать честная, надо же… И старшина туда ушел… Слышишь: атака! «Ура» кричат…

Лодя кинулся к машине, но влезть в кузов не успел. Ветер, что ли, подул оттуда? Да, стрельба стрельбой, «ура» — тоже, но — не надо было даже прислушиваться — музыка! Ведь оркестр играет… Барабан…

— Мансуров!.. Там музыка…

Вот что она наделала над людьми, старая ведьма — война, как поковеркала их души, как сумела убедить, что, кроме нее, ничего нет и быть не может, что теперь уже навеки — она. Двум человекам, мальчугану и взрослому, даже в голову не пришла самая простая, такая, казалось бы, неизбежная, такая естественная мысль. Оба они растерялись до крайности, и только.

Матрос Мансуров замер, приоткрыв рот… «Скажи на милость, что такое? Вересов, слышишь? Никак наш гимн играют! Что за штука, а? Какое ж число-то нынче? Никаких тут праздников нет, никаких выходных… Пятого мая — то День печати, а сегодня — девятое… Нет тут праздника…

А ведь был в этот день праздник, был выходной… Да еще какой выходной — невиданный, небывалый…

Оба они еще раз обомлели, когда из-за кустов по песчаной дорожке прямо к ним выбежал Изя Мандельштам. Никто никогда не видел его в таком состоянии. Он бежал из последних сил, шатаясь на ходу, хрипло дыша, со страшным багровым лицом. Свой автомат он придерживал на груди, в другой руке