60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Регулировщица произвела, по-видимому, благоприятное впечатление на старшину. Остановив «додж», он некоторое время снисходительно наблюдал, как она играет своим жезлом, и сказал с одобрением: «Ишь… дрессированная!» Потом он выключил мотор и, против всех своих правил, в первый раз за всю дорогу предпочел беседу с «дрессированной» своему инстинкту: пошел к ней посоветоваться. А посоветовавшись, он призадумался, велел ждать его тут и отправился, по ее указанию, в ближайший штаб.

Видно, дело пошло всерьез! Ехать прямо на запад «дрессированная» не рекомендовала. Она слышала: там, по сю сторону Берлина, завязались жестокие бои: немцы сопротивлялись отчаянно. Исход боев пока что еще был неясен, и выходило, что Туркин, пожалуй, скорее сможет добраться до места назначения вкруговую, огибая Берлин этот проклятый далеко севернее…

Едва старшина скрылся за углом ближнего здания, Мандельштам и Мансуров начали оказывать девушке должное внимание. Мансуров так разошелся, что даже показал ей свой знаменитый финский нож с наборной рукояткой. Лодя избегал близко созерцать этот нож, до того он ему нравился. Черенок ножа был искусно собран из великого множества пластмассовых и плексигласовых разноцветных кусочков; страшно даже подумать, сколько отличных мыльниц, редкой расцветки зубных щеток и других ценных предметов было погублено ради его изысканной красоты. Согласно легенде, лезвие ножа было изготовлено из рессорной стали от «генеральского «мерседеса», разбитого нашим снарядом где-то под Копорьем, и это еще повышало его достоинство. А вдоль лезвия шла затейливо награвированная загадочная надпись:

«Катя Нина Таня Оля Тоня Валечка».

Знаков препинания между этими дамами не было, но на Валечку едва хватило места, так как тут лезвие уже сходило на клин к острию; едва ли туда смогла бы влезть еще хотя бы одна девица, и Лодю не слишком удивило, когда «дрессированная» небрежно фыркнула, разобравшись в обстановке. Не переставая крутиться на своем посту, она заявила, что в жизни никогда не обратит внимания ни на одного моряка, потому что все они известно что за люди…

Разговор начал становиться интересным, но тут в полутьме послышались старшинские шаги, и стало не до того. Видимо, на этот раз «инкстинту» (Лодя лучше умер бы, чем вздумал поправлять произношение такого человека, как старшина!) было отказано в доверии. Раньше Федор Туркин сопоставлял его ценные указания только с теми неофициальными сведениями, которые он получал весьма искусно то от «знакомого техника-интенданта, самого хитрого человека на всей Балтике», то от «одного нашего гужбана́-шо́фера», а то и просто от некоего «кореша-балтийца»; осведомленные люди такого рода были, по-видимому, обильно разбросаны на его путях. Сегодня вместо всего этого он принес с собой кусок видавшей виды карты. На карте чьей-то — отнюдь не туркинской — уверенной рукой был синим и красным карандашом проложен дальнейший маршрут «доджа». Он поднимался от Познани круто к северо-западу, через какой-то Штаргард доходил до Штеттина, у Штеттина пересекал Одер, и затем дугой — на Нейбранденбург — Нейстрелиц — начинал спускаться к югу, уже там, западнее Берлина. Ни Лоде, ни даже Туркину не было известно, для чего им надо делать такой крюк. Лоде этот крюк мог представиться лишними днями до встречи с отцом; брови старшины начинали ходуном ходить, как только он прикидывал, во что выльется этот крюк в смысле литров бензина и износа покрышек. Они не слышали никогда названия «Зеелов», не знали о том, какие тяжкие бои развернулись сейчас на страшных зееловских высотах, на восточных дальних подступах к Берлину. Им никто не сообщил, куда нацелены были в те дни красные стрелы на штабных картах Первого и Второго Белорусских фронтов: подобно когтям степного беркута, они готовы были охватить с севера и запада оскаленную морду фашистского зверя — Берлин. И фамилии генерала Богданова они не слыхали и так и не услышали до конца; между тем несколько нелегких дней им предстояло двигаться по пятам за его стремительными танками: этим танкам и было поручено впиться берлинскому чудищу в затылок, накрепко стиснув его.

…Воротясь, старшина молча достал из-под сиденья заслуженную офицерскую полевую сумку-планшетку, почтительно заправил под ее туманный, точно затканный вековой паутиной, целлулоид свое ветхое приобретение и на сей раз не уложил планшетку обратно под сиденье, а, слегка вздохнув, повесил ее на крючок за своим правым плечом, под руками, в кабине. «Велено с маршрута ничуть не сбиваться, — доверительно, густым шепотом сказал он одному только Лоде. — Похоже — большие дела начались. Говорят: сам знаешь, какой груз везешь, какие баклажанки… Эх, что ты будешь делать! Попробуем по бумажке ехать…»

Да, с недавних пор даже Лодя, хоть и смутно, представлял себе, какие «баклажанки» везли они все дальше и дальше на запад. Там, в кузове, под дощатым аккуратным покрытием лежали на соломенных матах странные красные штуки, отдаленно похожие на огнетушители. У них был такой молчаливо-секретный вид, у этих железных красных груш, что и в голову не могло прийти догадываться, что это такое, а тем более спросить про них у Мансурова или Мандельштама. Но в один прекрасный день Лодя очень ясно понял: это не фунт изюма! Матрос Мансуров дважды в день с предосторожностями приподнимал одну доску и «ставил им температуру» — измерял ее специальным градусником. И младший сержант Мандельштам в это время нервно прохаживался с автоматом вдоль кузова, не позволяя приблизиться к нему никому. В то же время у Лоди возникло подозрение: не на всех стоянках, а только на некоторых — когда Туркин уводил его в чей-нибудь камбуз, или ночью, пока он спал, — часть этих «баклажанок» вынимали из машины и под расписки, которые потом как зеницу ока хранил Мандельштам, отпускали то одной, то другой флотской части… Может быть, не самой части, может быть, ее представителям… Кто его знает, что такое это было; может быть, какое-нибудь секретное оружие?

«Дрессированная» регулировщица все-таки махнула на прощание «доджу» вслед рукой и растаяла в ночи, как и все остальное. И машина нырнула в самую трудную часть своего пути. Днем и ночью — особенно ночью, потому что при свете «техника» старалась прятаться в придорожных рощах — все грохотало впереди перед ними, справа, слева, сзади от них. Лодя закрывал глаза и видел танки, открывал и опять видел танки. И ему казалось, что они одни и те же, и, лишь приглядевшись, он узнавал новые машины, видел новые лица командиров, выглядывающих из башен, новые