60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

в бушлате и со зловещим шрамом поперек правого виска, от глаза куда-то за ухо… Два коренастых матроса с автоматами, оба чернявые, похожие друг на друга как две капли воды, скептически смотрели из-за его спины на мальчонку.

— Ты и есть Вересов, Be А? — спросил старшина, вынув из кармана какой-то наряд или просто записку. — Это ужас! Значит, тебя и доставлять? По дороге не скапустишься?.. Может, недели две поплетемся… с заездами!.. Тебе куда?

Дорого бы дал Лодя, чтобы знать, куда ему.

— Это ужас! — покачал головой старшина, прищуриваясь на Лодин «испанский чемодан». — Значит, не знаешь? Тем лучше: будешь доставлен в аккурат. А поедем мы с тобой, товарищ Вересов, Всеволод Андреевич, как птичка божия летает: без заботы и труда, руководясь таинственным инкстинтом. Понял? Мансуров, бери чемодан. А там что? Сухой паек? Да на кой он? Ладно. Мандельштам, действуй. Ну… Присаживаться не будем, а? По коням!

На дворе перед бункером глухо ворковала на холостом ходу такая громадина-пятитонка, каких Лоде отродясь не пришлось видеть. Старшине польстило его удивление. «Хороша дура? — спросил он, сильно ткнув носком переднюю покрышку. — Это ужас! Дважды трофей Советского Союза! Гитлер отобрал у Эйзенхауэра, мы — у Гитлера; кто в выигрыше? Называется «Дождь». Ладно, Вересов, занимай место согласно билету…

Сказал и куда-то пошел. Видя, что краснофлотцы Мандельштам и Мансуров, похожие, как гамалеевские близнецы, придерживая автоматы, лезут по откидным ступенькам в кузов «доджа», Лодя тоже хотел поступить так, но Мансуров (или Мандельштам?) цыкнул на него: «Куда, сала́га? В кабину!» И Лодя, удивившись, почему ему такой почет, покорно полез в кабину.

Минуту спустя старшина, открыв вторую дверцу, сел на свое место, выглянул в окошко назад, на кузов, спросил: «Эй, братья-разбойнички, готовность?» — помахал кому-то рукой: «Все будет в порядочке, товарищ интендант второго ранга!» И вот странным, незнакомым, «не советским» голосом заныл где-то под капотом стартер. Мотор отозвался сердитым басом; тяжелые колеса неохотно тронулись с места, и для Лоди начались такие неправдоподобные две недели, что никогда в будущем он не мог подробно восстановить для себя их зигзагообразного хода: запутанного сна не восстановишь!

Если бы он рискнул хоть раз спросить, куда его везут, почему именно на этой огромной машине, почему как раз по такому, а не иному какому-нибудь маршруту и — что хранится в могучем кузове «доджа», что выгружают Мансуров и Мандельштам на каких-то неведомых ночных стоянках, что, наоборот, грузят туда у полуразрушенных железнодорожных станций или на окраинах потерянных в ночной тьме городков чужие красноармейцы и краснофлотцы (теперь уже стали говорить «солдаты» и «матросы»). Но Лоде навсегда запомнился флотский совет дяди Васи: он не спрашивал, а ему ничего не говорили. Он ехал, и все тут. Важно, что к папе, а остальное — зачем ему знать?..

2. Как птичка божия

В кабине «доджа» было просторно и чисто. Поперек ветрового стекла свешивалась на тонкой длинной пружинке куколка, — не то человечек, не то бульдожка.

— Черчилль; не узнал? — слегка ткнул ее пальцем старшина (Туркин Федор Дмитриевич, если верить заткнутому рядом с куклой за рамку стекла письму). — Это, брат, ужас! Он же им — первый союзник, янкам, они же, смотри, какую на него дружескую шарж лепят, а? Ну, нам-то с тобой что: повешен, пущай висит…

Приборная доска, как на самолете, удивляла множеством циферблатов, ручечек, кнопок и цветных лампочек; рычание мотора тоже скорее напоминало танк, чем обычный грузовик. Но старшина справлялся со всем этим запросто, и за окнами сразу же, с первых секунд кинулась назад, за кузов, начала разворачиваться, перекручиваясь, как в кино, начала убегать прочь не виданная никогда Лодей сумасшедшая жизнь — жизнь войны. Ее ближних тылов. Тылов наступающей, набравшей неслыханную силу и темп армии.

Лодя еще в младших классах был знаменит тем, что назубок знал чуть не все карты мира. Но тут — куда там! Даже если бы ему пригрозили смертью, он, при всем желании, не смог бы сообразить, куда и по каким дорогам его везли, — так сложен, запутан, зигзагообразен был их путь. Он зависел, видимо, и от тех заданий, которые были разными почерками вписаны в туркинскую путевку, и от состояния фронтовых дорог, и от того, как развертывались события на передовой в том апреле, и от самого таинственного — от намерений и замыслов командования, не говоря уже о туркинском от всех укрытом инкстинте. Разве мог Лодя разобраться во всем этом?

День за днем, открыв утром глаза — всегда в новом и незнакомом месте, — не успев даже спросить себя: «Где это мы?» — не успев удивиться, откуда взялась сегодня эта расколотая пополам водокачка, а вчера — та обгорелая бензиновая цистерна на лугу, на берегу тихого ручья, наспех сполоснув лицо и руки — случалось, из железной бочки у какой-нибудь землянки, бывало, — из бомбовой воронки у дорожного кювета или вдруг — из отличного никелированного крана в умывальной комнате с полом из метлахской плитки (один раз даже из розоватого мрамора), но совсем без потолка, — наспех проглотив то настоящий завтрак в людной и шумной комендантской столовой на перекрестке (после таких завтраков и обедов Мансуров и Мандельштам долго изучали штампы в аттестатах, иногда с видимым торжеством и весельем, а порою — пригорюнясь и упрекая друг друга в ротозействе и излишней доверчивости), а то — кусок хлеба из полученного накануне «сухого пайка», — Лодя торопливо забирался на свое место в кабине. И тотчас же «додж» выметывал из-под задних колес фонтан песка или целый столб грязи, и рывком трогался с места, и темное, хмурое лицо войны начинало отражаться в его трех водительских зеркалах, в ее всегда уже с утра начисто продраенных Мансуровым стеклах кабины; в одних — прямо, в других — навыворот. Выскакивало круглое озерко; озерко сменялось мачтовым лесом. Лес резко переходил в запаханное, не засеянное, поле; поле пересекала колонна танков, спешащих своим ходом на запад. И вдруг танки от одного движения туркинских рук превращались в разбитый на мелкую щебенку городок… Была в этом удручавшая Лодю непрерывность: все тут было как-то очень неправильно связано, как бы вытекало одно из другого по ошибке, точно в небрежно смонтированном кинофильме без начала и конца.

Главная же беда была в том, что вечером, когда Туркин, посмотрев на спидометр, говорил: «Это ужас! Гляди, Вересов: двести семьдесят пять!» или: «Будя! Триста четыре сегодня отмахали! Отбой: ночуем!» — когда