60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

комкал сорванную с головы фуражку. Глаза его выкатились, рот ловил воздух… Точь-в-точь марафонский гонец во внеклассном чтении по истории, он хотел еще издали крикнуть что-то и не смог. Мансуров рванулся к нему: «Изя! Чего там? Старшина где? Ну?»

Исаак Мандельштам добежал как раз до бетонной скамьи и остановился. Лицо его из багрового вдруг стало сине-белым. Несколько секунд он молчал, только хватая воздух руками. Потом фуражка упала на землю, и, уже опускаясь почти без сознания на скамью под усыпанной цветами сливой, боец Мандельштам не сказал, он еле выдохнул такие необыкновенные слова:

— Пляши, Коля… — проговорил он, закрывая глаза, — дробь! Мир заключен, Коля… Победа…

Лоде казалось, что уж больше напугать его не может ничто, но он испугался еще раз и окончательно. Он не расслышал этих слов. Зато он увидел, как непонятно изменилось лицо Коли Мансурова. Губы Мансурова свела судорога, углы его рта перекривились, и он как стоял с автоматом в руке на этом немецком шоссе, под этой немецкой сливой, вдруг начал неуклюже топтаться по асфальту, переступая с ноги на ногу, даже подпрыгивая… Это он плясал, наверное не сознавая, что пляшет, и бормотал не сразу понятное: «Ага, припадочный, что, взял? Ага, фюрер, вспомнишь про Катины яблоньки… Получай, получай свое…»

А потом и до Лоди дошло, и он завизжал что-то несообразное, и Мансуров схватил его и начал тискать, и Мандельштам, теперь уже нарочно изображая полное изнеможение, требовал воды и говорил: «Гитлера сожгли… Геббельс отравился, гадина… Дожали сволочей…» И стало неважно, что солнце светит сквозь дым: теперь то был уже не последний дым войны, а первый дым мира…

4. Геометрическое место точек

Этот Лодя — никогда он не был математиком, папа даже огорчался, бывало. Начисто забыл Лодя и все то, что ему перед отъездом в Ленинграде сказал про «место точек» адмирал Стороженко. А забывать не следовало бы: «место» продолжало действовать, и здесь, в Биберау, мальчишка сразу наткнулся на него.

Мансуров дрожащими руками провел «додж» через два мостика на широкий квадратный двор, со всех сторон окруженный основательно построенными службами. Да, настоящее немецкое имение, как в романах! Капот машины чуть не уперся в настежь раскрытую дверь не то кузницы, не то механической мастерской: там в глубине горел огонь горна, слышался звонкий лязг металла. Левее двери, возле угла кузни стояло два соперничающих друг с другом фанерных указателя. В одном не было ничего нового: он приглашал в «Хозяйство П. Р. Дондукова» — такое они уже видывали. А вот на вторую стрелку Лодя уставился как на чудо: той же вездесущей «берлинской лазурью» вдоль нее было выведено:

«В хозяйство Е. М. Слепня».

Как, Е. М.? Как Слепня?!! Какого Слепня — Евгения Максимовича? Дяди Жени? Максиного папы?

Если бы Лодя хоть несколько секунд сохранял неподвижность, он, конечно, успел бы вскрикнуть, осознав, что случилось, может быть, выпрыгнул бы из кабины, захлопал в ладоши… Но он все озирался и, еще не успев отреагировать на эту «геометрическую точку, далекую от всякого правдоподобия», напоролся на вторую. Стрелка показывала вправо. Лодя покорно повернулся туда. А там, совсем рядом с дверью кузницы, на улице был установлен грубо сколоченный, видно только что обитый сверху листовым железом, деревянный полустол, полуверстак. На одном из его концов были приспособлены слесарные тисочки. И, низко склонив над ними голову в выцветшей многострадальной пилотке, весь уйдя в работу, шабрил рашпилем какую-то железяку высокий сержант с голубыми летными петлицами на гимнастерке. Его лица Лодя не увидел, но в рыжем чубе, не по уставу торчащем из-под пилотки, а главное, в сноровистой ухватке ловких веснушчатых рук ему почудилось что-то до того знакомое, такое давно не виданное и вместе с тем свое, что…

Как давеча Мандельштам, он не смог по-настоящему крикнуть: так, писк какой-то… Не переставая скрести железку, сержант поднял голову. Нет, не из таких он был: удивления его лицо не выразило никакого; оно только медленно залилось до самых ушей краской…

— Ло-ло-лодочка? Вересов? — проговорил Ким Соломин, продолжая скрежетать. — Зна-значит, ты жив все-таки? Так чего ж ты? Вылезай уж т-тогда…

———

Если бы Лодю Вересова привезли в Биберау, в полк легкомоторной авиации полковника Слепня, куда его и велено было доставить, двумя днями раньше или двумя сутками позже, все пошло бы по-другому; адмирал Стороженко предусмотрел многое, но не все.

В том случае старшине Туркину надлежало бы непосредственно передать Вересова В. А. в собственные руки полковника. Дядя Женя, давно уже предупрежденный и записками и другими путями о том, что вот такой-то юнец выехал к нему с оказией, шумно встретил бы своего «полусына» и немедленно приказал бы связаться с катерниками подполковника Вересова; известно было, что они, не то с Днепра, не то с Дуная, должны вот-вот прибыть сюда, на Шпрее, и дальше — на Эльбу. Потом он поселил бы Лодю у себя, объяснил бы ему все, и Лодя стал бы преспокойно ждать, что будет. Но тогда не было бы никакого «геометрического места точек». А война-то еще не совсем кончилась…

Дороги, по которым Лодя прибыл сюда, были далеко не прямыми и не легкими, спросите у старшины. И Ким, конечно, был прав по-своему, когда, разобравшись слегка в обстановке, сказал Лоде такие слова:

— Да, б-б-брат! Умудрился же ты прибыть… в са-самый неблагоприятный момент! Н-ну… как раз к самой По-победе… Все вверх дном, и по-полковника куда-то на фалькенбергский аэродром вызвали… Да на ту сторону Берлина, вот ку-куда… Ладно, что можно, — сделаем!

Он побеседовал сначала, как равный с равным, с сержантом Мандельштамом, потом и со старшиной. Веселые это были разговорчики: на плацу творилось такое — ни в сказке сказать, ни пером описать. И полк Слепня и стоявшее рядом «хозяйство Дондукова» — истребители — кипели, как в котле. «В-все смешалось в доме О-о-облонских… — сказал Туркину Ким. — Не думай, у-у нас не всегда так…» И Туркин понимающе развел руками.

Солдаты и офицеры обеих частей со счастливыми лицами бегали как шальные во всех направлениях. Все кричали, хлопали друг друга по лопаткам, жали друг другу руки, целовались… Только, казалось, уже перепоздравлялись все, как вдруг откуда-нибудь из наряда, с удаленного поста, кто его знает из каких мест, являлся, изумленно озираясь, незнающий, и все начиналось снова… В одном конце похожего на плац аккуратного двора кого-то качали, — это поймали летчицу, которой повезло: она последней пошла на