60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Заснул Лодя очень поздно. Именно поэтому он не слышал ничего: ни когда Туркин вернулся из очередного ближнего штаба, ни когда они двинулись дальше. И проснулся он — тоже поэтому — только тогда, когда старшина вежливенько ткнул его пару раз в бок: «Вересов, вылазь! Приехали!»

3. Фольварк Биберау

Что они, в другой мир, что ли, приехали?

Зевая, Лодя выглянул из кабины и сразу же зажмурился. «Додж» стоял на обочине шоссе у перекрестка, весь облитый прохладным свежим воздухом солнечного майского утра. Было так ярко и светло кругом, что глазам больно; ярко и тихо. Живо-тихо! Чуть впереди у самой дороги пышно цвело дерево, похоже — высокая вишня или слива: все ветки в белом тяжелом цвету. Пересекая шоссе, влево уходила, и в двух десятках метров от машины ныряла в смоченные росой кусты, веселая грунтовая дорожка — не асфальтированная, с песчаными колеями. Второе розово-белое дерево высилось чуть поодаль над полукруглой бетонной скамьей. Солнце лилось с неба потоками, трава зеленела чисто и влажно, веял ласковый легкий ветерок, в ветвях попискивала какая-то птаха, а минуту спустя Лодя сам себе не поверил. Да, да, где-то не очень далеко куковала кукушка… Что же это такое? Ни танков, ни машин. Тишина.

Жмурясь и вздрагивая от холодка, мальчик старался проснуться по-настоящему. Где же это они и что с ними? Но нет, все было как всегда: вон Мандельштам поливает Мансурову на руки; это его, Лодина, обязанность поливать; наверное, его пожалели будить. Но зато… Старшина, присев на подножку машины, бреет намыленную густо щеку, подпирая ее для удобства изнутри языком… Лодя перестал щуриться. Старшина бреется с мылом? А на дверце кабины висит его запасной парадный китель с орденской планкой?.. И у Мандельштама тоже мыло в руках? Нет, значит, на самом деле что-то произошло необычное!

Лодя открыл пропахшую лигроином дверцу, выскочил на траву. Должно быть, их занесло куда-нибудь в самый тыловой тыл. А в то же время…

По ту сторону кювета за шоссе он увидел большую и еще совсем свежую бомбовую воронку, килограммов на двести пятьдесят. Разбрызги земли были рыжими, крапива и бузина, росшие вокруг, опалены и завяли, вода на дне казалась еще мутной: все произошло самое большее сутки назад. И, упав в эту воронку, цоколем вверх, косо торчал прочный, вечной работы, металлический, чисто окрашенный дорожный знак. Солнце, точно издеваясь, безжалостно освещало там, в яме, три белые указательные стрелы его. Одна — «POTSDAMM — 49,3 km», — как палец, была направлена прямо в небо. Вторая — «BIBERAU — 400 m» — лежала на земле, напрочь оторванная. Третья до половины утонула в грязной воде; цифры не было видно; прочесть можно было только: «BERLIN — SPAND…» — и все.

Видя, что Лодя воспрянул от сна, Туркин бритвой в мыльной пене показал ему на этот знак. «Гляди, Севка, — как косноязычный, из-за подпертой языком щеки пробубнил он. — Видишь, Берлин-то где? В яму закопался ихний Берлин, туда ему и дорога!»

Лодя не мог знать, что в точности эти самые слова за последние сутки, не сговариваясь, произносили десятки, если не сотни, шоферов, проезжавших мимо так многозначительно упавшего столба. Лоде понравилась свежая туркинская острота: здорово, что уже можно так зло шутить над фашистами, и, главное, — где? Между Берлином и Потсдамом (эти-то названия были ему отлично известны), около какого-то Биберау… Слово «Биберау» значило «Бобровая долина», потому что «Бибер» — бобр. Это уже не какая-нибудь Восточная Пруссия, это Бранденбург, самая середина…

Впрочем, в немецкой середине этой, куда ни глянь, появилось теперь и русское. Поодаль за воронкой, у пересечения дорог, толпилось над травой целое племя коротких, неказистых, быть может, наспех и ненадолго поставленных, но зато прямо стоящих деревянных столбушков с совсем другими, фанерными, стрелами. Они сообщали наперебой разное: они уточняли, они исправляли на новый, на наш лад:

«БИБЕРАВА — 510 м. РАЗМИНИРОВАНО. Мурзиков»,

«ПОТСДАМ — в объезд на Финкенкруг — Гросс-Глинике — Бррним — 63 км»,

«Хозяйство ДОНДУКОВА за мостом налево».

Один кусок фанеры просто стоял на земле, прислоненный к колышку. На нем было написано совсем уж по-домашнему:

«Мягкоступ! Давай газуй прямо до Эльбы в указанный квадрат. Войшвилло».

И все. Все эти надписи были почему-то такого ослепительного ядовито-голубого цвета, что Лоде невольно подумалось: «Наверное, это и есть «берлинская лазурь…» А потом он разглядел в канаве чуть подальше пробитую цинковую бочку; эта самая лазурь вытекала из нее густой, неторопливой, пронзительно-синей струей, и к ней уже поприклеивались глупые бабочки-крапивницы.

Шаг за шагом мальчик обошел вокруг машины; на ее еще теплом капоте в тени просыхал пот утренней росы. Нет, в хорошем месте остановился старшина! Должно быть, за деревьями, куда убегала проселочная дорожка, было какое-то селение, вернее всего, богатый барский двор: над кустами вздымались купы серебристых тополей, сквозили красные черепичные и мышиные шиферные кровли, виднелась ажурная башенка ветросиловой установки с обтекаемым, похожим на бескрылый самолетик двигателем наверху. Нет-нет, ветер приносил оттуда особый, речной или прудовой запах… «Биберау» — «Бобровая долина»…

Но теперь там жили не одни бобры. Лодя вздрогнул и съежился, так неожиданно обрушился на него этот рев, свист, шипение… Откуда они вывернулись так сразу? Чуть не задевая фюзеляжами за маковки деревьев, два истребителя, два ЛАГа как пули промчались прямо над ним, явно идя за лес на посадку. И сейчас же навстречу им из-за зеленой стены, стартуя, вынырнула милая тарахтелка, «удочка», ПО-2. Треща как мотоцикл — сущий воробей, не боящийся никаких соколов и орлов над милой землей, — она развернулась и деловито застригла над самым шоссе на бреющем куда-то на восток, видно, в сторону этого самого «Берлин-Шпанд…»

Да, конечно, спрашивать на фронте не положено. Но бывает, незнание становится непереносимым. Насупившись, Лодя смотрел, как Мансуров заботливо чистит на Мандельштаме форменку, как старшина, искусно применяя выдуманный для этого сложный агрегат, драит пастой свою медяшку. За все время пути он впервые наблюдал такой аврал. Что он означает?

Нет, спросить он так и не спросил; спросили, наверное, его недоуменные глаза, сама его долговязая непонимающая фигура. Старшина покосился на него.

— Ну? Чего перископы-то выставил, Вересов? Доплыли до указанного места рандеву. Видишь: «Хозяйство Дондукова»… Генерал-майор Дондуков знаешь кто? Нет? Это ужас! Немцы знают! Вот явимся с Мандельштамом к командованию — и конец. Дондуков — наша авиация флотская.

— Как