60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Старая немка от усердия взялась всей пятерней за щеку. Девчонка, шевеля губами, старалась повторить каждое слово… «Ферштанден?»

— О, найн! — вдруг с радостью затрясли головами обе. — Найн! Нихтс! Ничего не поняли!

И тут с Лодей случилось то, чего он сам от себя не ожидал. В конце концов зря, что ли, по приказам Милицы, с шести до одиннадцати лет он все вторники и четверги должен был с утра до вечера говорить с ней только по-немецки? Зачем он так мучался? Так тогда уж пусть ей назло, именно тут…

Он покраснел еще сильнее Кима.

— Ким, дай я…

И голосом автомата, на том старомодном, очень правильном немецком языке, который от своей матери узнала когда-то Милица, точно читая по учебнику, он отрапортовал все. Да, он прибыл — ист ангекоммен — из Ленинграда. Цу зейнем Фатер — к своему отцу… Господин полковник — его дядя — ист зейн Онкель (по-настоящему, это Клава — тетя, но все же равно!). Он позволил ему пожить здесь… И господин начальник штаба приказал…

Дальше говорить не понадобилось. Старая немка просияла: «О, я, я, бештиммт!». Девчонка всплеснула руками: «Фрау Трудэ! Майн Готт! Эр шприхт дойч…[62]»

Старшая выхватила у Кима чемоданчик, младшая кинулась открывать двери, и три минуты спустя они уже стояли все четверо в маленькой комнате, чистой и нежилой до неприятности. Тут все было сухо и чинно. У стены виднелся кожаный диван, у другой — стол вроде письменного, два кресла. В углу был фальшивый камин, и на его карнизике — гравюра: еще одна маленькая немка в венке из водяных лилий выходила, скрестив тонкие ручки на груди, из темного круглого омута…

Живые немки теперь смотрели в упор на Лодю.

— Ес ист унзерэ клайне Гастциммер… — неуверенно проговорила старшая. — Герр Оберст…[63] Господин полковник… он занимает только тот кабинет, — она чуть приоткрыла дверь. — Хат дэр юнге Герр, — она метнула строгий взгляд на «непочтительную»: «Эр шприхт дойч!» «Эр!» «Пфуй, какой стыд», — нихтс энтге́ген?[64] Если молодой господин не возражает…

Нет, юный господин ничего не имел «энтге́ген». Теперь он стоял потупясь, смущенный собственной прытью. «Нихтс, нихтс… — пробормотал он. — Их вердэ доххир… нур айн биссхен лебен»[65] — и еще пуще залился краской…

Надо же! Сколько раз Мика учила его: «айн биссхен» говорят только о предметах; это не значит «немного», это значит «кусочек»! «Немножко» будет «айн вениг», «паар Таге…» Почему же он опять забыл? «Я проживу тут кусочек…» Фу, как глупо…

Но все обошлось. Старая немка вдруг прослезилась: «О, «айн биссхен»! О, зюссер Кнабе!»[66] Непонятно, что ее так разобрало. Девчонка смотрела на него широко раскрытыми глазами, как на чудо: русский, и вдруг — «Кнабе».

Чемодан поставили в стенной шкафик. «Сухой паек» в газете осторожно, как ручную гранату, положили на обитый гранитолем стол. В дверях фрау Трудэ сильно ткнула белобровую пальцем в худенькое плечо: «Лизелоттэ!». И девочка эта вдруг подхватила пальцами коротенькую юбку, потупила фаянсовые глаза и, как балерина в ТЮЗе, в «Золушке», присела перед Лодей и Кимом: «Ауфвидерзеен, майне Геррен!».

Лодин рот так и остался открытым: в жизни никогда еще не приходилось ему видеть, как всерьез делают книксены. Он очень насупился, Лодя: этого только не хватало!

———

Ким ушел, а ему теперь предстояло сидеть тут и ждать. И никуда не отлучаться: комполка мог вернуться в любой миг. Что будет, если его вдруг не окажется на месте? Три года прошли недаром: нет уж, ну их, эти случайности!..

Он задумался, Лодя: откуда мог он знать, что надо делать человеку, который вдруг оказался в чужом немецком доме, в каком-то Биберау, посреди Германии в день Победы? Что ему можно, чего нельзя? Немки исчезли; правда, изредка до него доносились то приглушенная воркотня, то еле слышное, зажатое ладошкой хихиканье… Разве думал он, что они тут могут еще смеяться?

Посидев на стуле, он встал, поколебавшись, приоткрыл шкафик… На трех узеньких полках стоял десяток толстых томов в переплетах с позолотой — какие-то сельскохозяйственные журналы: «Фольксландвиртсшаффт» за 1937-й, 39-й, 40-й годы… Была и чернильница — без чернил, но очень чисто вымытая… Скучно было в этом шкафу… Осторожно Лодя тронул дверь, которую уже приоткрывала фрау Трудэ. Да, не заперто… Он сделал робкий шаг туда и даже глаза прикрыл, так потеплело сразу у него на сердце.

Комната была большой, квадратной. Такой же стенной шкаф, как у него, был почему-то раскрыт, и в нем на распялочках висели рядом полковничий китель к флотские брюки. На письменном столе между окнами лежало много газет — наших, советских: «Правда», «Красный флот»… А между ними, около чернильного прибора, стояла в рамке фотокарточка, и Лодя задохнулся, увидев ее.

На этом фото очень хорошо получилось тогда все: скамейка под липами на набережной у самого Каменноостровского моста, Средняя Невка, туда, к Выборгской, забор парка… Скамейку освещало то, еще довоенное, солнце. На ней в пестреньком летнем платье сидела тетя Клава с маленьким Аидрюшкевичем на руках. К ней с одной стороны прислонился надутый, свирепый, чем-то рассерженный Максик Слепень, а по другую ее руку, держа в руках книгу, чинно восседал смешной десятилетний мальчишка — он, Лодя. Господи, ну как же это? И эту книгу он помнил — «Таинственный остров»… И почему Максик дулся — знал: дядя Женя не позволил ему нажать спуск аппарата… И как раз в это время папа позвал с балкона: «Ло-дя!» — и у него скосились туда глаза… Все это было, было, было, — значит, будет же оно опять!

И когда он понял, что это было, его внезапно заколотила мелкая, непреодолимая дрожь. До него вдруг дошло впервые по-настоящему: так ведь и это же не сон. И это все — правда. Германия, Биберау, Ким Соломин, дяди-Женин китель в шкафу… И — все кончилось! И — победа! И — мир, мир, мир!

———

Ким Соломин не приехал сюда с Туркиным: он тут служил. Поэтому он явился только к обеду. За ним — это выглядело очень важно — немолодой солдат принес два огромных котелка и хлеб в не очень-то красивой, но чистейшей салфетке из офицерской кают-компании. В той салфетке было все необходимое: и ложки, и вилки, и один нож на двоих. Но пришедшие не проскользнули мимо фрау Трудэ, и