60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

Вот ее теперь и качали… А на другой стороне уже тюкали топоры, отчаянно петушил кого-то капитан из политотдела, — спешно надо было соорудить трибунку для митинга. По всем крышам уже сидели бойцы со свертками кумачных лозунгов; одно такое огненно-красное полотнище было растянуто по разостланным на траве брезентам, и две девушки — техники-интенданты — озабоченно, на коленях, писали по нему мелом — впервые писали! — долгожданные слова:

«Да здравствует 9 мая — день победы над фашизмом!»

Одна писала по-русски, другая — по-немецки, вот до чего дошло!

А справа от них — глаза разбегались! — баянист в матросской робе уже поставил на ту же траву странное какое-то немецкое кресло (веселенькое такое кресло, обитое пестреньким ситчиком), развалился в нем и то ли припоминал, то ли разучивал давно не игранные мирные песни; а другой где-то за домом уже приноравливался играть танцы, и, заслышав это, обе девушки-рисовальщицы, вдруг оставив плакаты, обнялись и томно пошли фокстротировать, пока на них не рявкнул политотдельский капитан… А за парком, в котором белели барские постройки, нет-нет опять начиналась пальба, и слышно было, как за одним из окон телефонист, надрываясь, кричит: «Комендантская? Фиалка? Так вот имей в виду: начштаба приказывает немедленно прекратить бессмысленное расходование боезапаса… Почему стрельба? Радуются? Не велено из автоматов радоваться!.. Вот вечером будет салют, тогда пущай радуются из чего хотят…»

Еще больше шума и волнения было внутри всех этих домов, домиков, бараков — в самих штабах, в камбузах, в кубриках, в столовых, в комендатуре… Ни на секунду не прекращались телефонные звонки и зуммеры. Посыльные вылетали из дверей, как пчелы из летка, к рации и обратно: все линии связи с утра оказались перегруженными хуже, чем за час до наступления. У штабных дверей трещали мотоциклы. Из кабинета комполка слышался заместительский, осипший несколько, но все еще внушительный бас, стук кулаком, довольно крепкие словечки… Но затем на крыльцо выскакивал сияющий лейтенантик: «Петя, давай… Ну, замполит! Сегодня и замполит наш чувство имеет: сам кулачищем по столу, а сам — смеется…»

Обсудив положение, Туркин и Ким отправились именно к нему, к этому самому замполиту. Там было выяснено: да, комполка, по-видимому, был предупрежден о возможном прибытии с оказией некоего частного мальчика для «передачи по назначению»; замполит не входил в детали, какого и для чего… Как будто полковник созванивался по этому вопросу с кем-то, но срок прибытия оставался неустановленным. Конечно, не случись такого вот ЧП (замполит имел в виду победу), полковник, улетая, оставил бы какие-нибудь распоряжения. Но сегодня… «Сами видите, друзья, что творится… И как я с ним свяжусь? Тут и оперативные не протолкнешь на рацию…»

Поразмыслив, замполит потер лоб: стоп! Раз сержант Соломин лично знает этого хлопчика, — выход есть! Пусть он и возьмет на себя шефство над ним до прилета комполка… Где поместить? Ясно — на квартире у Евгения Максимовича, во флигеле этого, как его… Ландгутслейтера чертова, управляющего имением… Аттестаты и прочее у парня как, имеются? «Давай сюда, я напишу начпроду, чтоб без всякой канители… Сам проследи, Соломин… Все выбей, что положено…»

Ким, многозначительно усмехнувшись, дал понять, что выбьет из начпрода все, что мыслимо. Забрав Лодин красивый чемоданчик в одну руку, он, по старой привычке, взял было своего друга «Ло-ло-лодочку» за руку другой, но, несколько удивившись непривычному ощущению (рука-то у Лоди теперь была не та, что в сорок первом году!), растерянно выпустил ее и пошел так. Туркину было недосуг заниматься и дальше Лодей: Туркин, озабоченно простившись, отправился к своему «доджу», к Мандельштаму и Мансурову, сказав, впрочем, что наведается узнать что и как… Лодя посмотрел на его широченную спину со странным чувством: вот и Туркин исчезает куда-то… Жалко! Хорошо, что Ким тут…

Рядом с Кимом он готов был, конечно, идти хоть на край света, но дошли они через биберауский двор только до спрятавшегося в кустах сирени и жасмина одноэтажного белого домика, стоявшего как раз на границе двора и парка. «Д-д-думаешь, по-помещик тут про-про-зябал? — спросил на ходу Ким. — Де-держи карман: у-у-правхоз!»

«Управхоз», судя по всему, прозябал тут довольно сносно: на четырехступенчатом подъезде домика стояли слева и справа даже два чугунных льва — небольшие, но упитанные. Однако теперь на одном из них сидел солдат с автоматом. «Здо-здоро́во, Радик!» — сказал ему Ким, но солдат повернул к нему совсем розовое, точно ему было лет десять или двенадцать, недовольное мальчишеское лицо: «Пропуск, пропуск давай! — сердито буркнул он. — «Радик, Радик…» — «С часовым разговариваешь, товарищ сержант…» — «Да ну тебя! — промычал Соломин. — Это он сердится, что в такой мо-момент на вахте стоит… На тебе пропуск, бю-бю́рократ…»

Прочитав поданную ему бумажку, солдат, к Лодиному удивлению, вместо звонка, висящим у притолоки двери довольно красивым молотком стукнул по медному щитку на ней. Видно, он не очень доверял этой фрицевской технике, потому что в дополнение крикнул прямо в раскрытое рядом окно: «Эй, фрау́! Коммен-ка сюда!»

Дверь почти тотчас же раскрылась, и Лодя впервые в жизни увидел прямо перед собой настоящую немку — дикую, как зверь в лесу, а не домашнюю, не из тех, что родились и выросли где-нибудь на Васильевском или в Саратовской колонии за Володарским мостом… Но походила она не на дикую, а на книжную, точно вычитанную в сказке Гримма: очень розовое лицо, совсем седые волосы, белейший чепец с кружевами… Это немецкое лицо улыбалось вопросительно и недоверчиво, хотя и добродушно. Светло-голубые глаза смотрели то на Кима, то на Лодю, то на часового, а из-за ее очень прямой спины жадно, со смесью совсем уж неприкрытого любопытства и столь же явного страха, высматривала, явно готовясь в случае чего прыснуть прочь, долговязая, до смешного — точно нарочно! — беловолосая, белобровая, белоглазая, густо усыпанная неяркими, но очень тесно сидящими, нерусскими какими-то веснушками, девчонка лет тринадцати. Тоже ведь — немецкая девчонка.

Достав из кармана мятый разговорник, Ким закашлялся: в школе он никогда не претендовал по этому несчастному языку ни на что, кроме тройки с минусом.

— К-кнабе! — очень убедительно ткнул он пальцем в Лодю, и старая немка закивала головой: «О, яволь, айн кнабе, я!» — Аус Ленинград! — насупился Ким. — Ферштанден? Хир лебен… Жить хир, понятно? Оберст, — он показал на