Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

В другом месте грудились чернецы, негромко тянули молитву. На некоторых вместо веревок были железные ошейники с цепями.

– За что вас, отцы, заковали в железо?

– За Христовы заповеди, сынки, – ответил один. – Хотели миловать изнемогавших собратьев, а язычникам это непонятно и мнится непокорством.

– С вами, отцы, должен быть монах из печерских, – прогудел Добрыня. – Нестором звать.

Перед отъездом из Киева он снова видел старца Яня Вышатича. Бывший тысяцкий призвал его к себе в дом, тоскуя и печалясь, попросил разыскать в плену у куманов монаха-книжника. Добрыня обещал и со двора боярина увез туго набитый серебром мешок.

– Был Нестор, да теперь нету, – сказал другой чернец.

– Как нету? – заволновался попович. – Помер?! Убили?

– Опоздали вы, сынки. Три дня тому Нестора откупили двое русских и увезли с собой.

– Что за русские?

– Похожи на братьев, с дружинными гривнами на шеях.

– На иуд они похожи, – прибавил молодой инок, туго ворочавший воспаленным от жажды языком. – Половцы им друзья, а мы – стадо скота. Небось и на Киев они же поганых навели.

– А куда поехали?

– На Русь поскакали. А там кто ж знает.

Попович задумчиво потер лоб и повернулся к Добрыне.

– Ну и где теперь искать твоего крестного?

– Кто степняков на Русь наводит? – спросил Медведь.

Олекса хмуро свел брови, затем прояснел.

– Думаешь?

– Думать – твоя забота, – проворчал Добрыня.

Отойдя от монахов, они снова оглядели полон.

– Может, твой медвежий нюх скажет, куда поганые подевали дочь воеводы?

– Вон сколько шатров понаставили. В любом ищи.

– Вот за что я тебя люблю, Медведь, так это за благодушие и отзывчивое сердце.

– Правда?

– Правда, – рубанул попович. – Думаю, надо начать с шатра хана.

Он подозвал толмача, прихваченного из Киева, и долго объяснял, что нужно сказать половецкой страже, следовавшей по пятам. Затем также долго выслушивал ответ куманов, выразивших недовольство. Снова через толмача убеждал, что их светлейшему хану важно встретиться с ним, княжьим посланником. Степняки не хотели соглашаться. Они хотели другого: чтобы русы выкупили столько пленников, сколько смогут, и убирались.

– Хан отрубит ваши глупые головы, – сложивши руки на груди, заявил попович.

– Почему? – осведомились степняки.

– Видите его? – Олекса показал пальцем на Добрыню.

Куманы не только подтвердили, что видят, но и цоканьем языков выразили восхищение.

– Он – самый маленький из народа исполинских людей-медведей, что живет в полуночных землях на краю Мрака, – не сморгнув, вывалил попович. – Они свирепые воины и могут сражаться даже без оружия, превращаясь в медведей. Когда они придут в степь, чтобы воевать с вами, их войско закроет весь окоем.

Добрыня счел за лучшее окаменеть.

– Зачем они придут воевать с нами? – поежились степняки, прикидывая величину исполинов.

– Об этом я и хочу говорить с вашим ханом.

После такого вступления дело сладилось самым скорым образом, хан Боняк велел привести русов пред свои очи. По пути через половецкое становище Олекса пошептался с Медведем:

– Ничему не удивляйся и молчи. Сделай свирепое лицо, смотри на хана. Будут угощать – отвергай.

– А если попросят обернуться медведем? – хмыкнул Добрыня.

– Обернешься. Чего тебе стоит.

Страшный хан Боняк, наводивший ужас на страны окрест степей, оказался коротконогим и толстым, похожим не на воина, а на жреца. На груди у него болтались волчьи лапы, на поясе – длинный кинжал в ножнах, сверкавших золотом. В свой шатер он русов не пригласил. Сели на маленьких подушках, раскиданных вокруг атласной скатерти. Хан привычно подогнул под себя кривые ноги, Добрыне пришлось примериваться так и эдак – сапоги оказывались то на скатерти, то на подушках. Боняк с настороженным любопытством разглядывал человека-медведя из полуночных краев.

Прислуживавшие рабы подали лепешки и мясо, разлили в кружки кислое кобылье молоко.

– Мне сказали, что приехали русы, которые хотят выкупить пленников, – перевел толмач слова хана. – Потом мне сказали, что русы грозят войной с неведомым народом. Зачем на самом деле приехали русы?

– Мы приехали за девицей знатного рода, похищенной твоими людьми из Киева. Среди пленников, которых показали нам, ее нет. Где она, хан?

– Девица? – хитро прищуренные до того глаза половчанина широко распахнулись. Он мелко захихикал, тряся жирными плечами. – Если бы она была девицей, я бы положил ее к себе на ложе. Но меня попросил об услуге ее муж, от которого сбежала его жена, непокорная кобылица.

– Какой еще муж? – опешил попович. – Может быть, ты украл не одну девицу и мы говорим о разных?

– Я знаю обо всем, что происходит в моем войске, – сердито хлопнул себя по коленям Боняк. – У меня нет двух девиц. Если бы великий каган Генрих заплатил мне за двух своих жен, я бы похитил двух. Но он дал мне половину золота только за одну.

– Каган Генрих? – повторил Олекса, пытаясь что-нибудь сообразить.

– Я везу ему жену, которую он не сумел держать на привязи, – самодовольно изрек хан. – Потому ее нет среди пленников. Или вы зря ехали, или вам придется выкупать других пленных.

– Так, значит, король Генрих просил тебя, хан, украсть для него из Киева княжну Евпраксию? – спросил попович, разом вспотев от догадки.

– Да, да, королеву Пракседу, – лукаво улыбаясь, подтвердил половчанин.

– И ты убежден, что она у тебя в руках? – Олекса тоже заулыбался, ощутив спокойную уверенность. Боняк сам себя перехитрит, надо лишь немного помочь ему.

– Слишком много вопросов, – рассердился хан. – Я хотел слышать от тебя, рус, другое. Расскажи, кто и почему желает воевать с нами.

– Сначала я скажу тебе, что сделает король Генрих, когда увидит, кого ему привезли. Он обзовет тебя дураком и не заплатит вторую половину обещанного.

– Почему?

– Потому что тебя обманули. Потому что Генриху нужна Евпраксия, а не Устинья.

– У меня нет никакой Устины! – по-волчьи оскалил зубы Боняк.

–