Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Ты на Бога свою вину не перекладывай!

– Бог нам за несделанную работу не заплатит, а ты сполна все до куны выплатишь!

– Господа всуе не поминаю, – перекрестился Федор. – А бревна ваши бесы таскали, всю ночь, как рабы купленные, трудились.

– Кто-кто? – не поверили возчики.

– Ну, слушайте, – вздохнул чернец. – Видели вы сами, как лесины, поднятые мной на гору, я находил утром сброшенными обратно к реке. Кому как не бесам творить такую пакость, сказал я себе…

– Ну дак это мы и сбрасывали, – признались рядовичи, – чтобы тебя отвадить.

– А науськивал вас на это кто? – не уступал монах и сам ответил: – Бесы, терпящие обиды от христиан! Вот и стал я молиться, чтобы оные пакостники по велению Божью каждое бревнышко перенесли в монастырь, и тем бы облегчили труд работающих на благо обители, и узнали бы, что Господь пребывает в этом месте со своими верными. Вот они и потрудились во славу Божию. И вам, чем развешивать по воздуху брань, подобает хвалить Господа за расточаемые щедроты.

Прочие монахи, сбежавшиеся на шум, тут же захотели подробнее расспросить собрата о принуждении лукавых к праведному труду. Но рядовичи, не удовольствуясь рассказом, отринули их попытки извлечь Федора из осады.

– А нам все равно, какими кознями ты заставил эти бревна перенестись на гору, – заявили они. – Мы подряжались за двадцать гривен и хотим получить их. Пускай эти бесы, которые тебе служат, отдадут нам наше серебро.

От толпившихся чернецов потихоньку отделился новоначальный, еще не носивший рясу, послушник, у которого от обилия чудес в монастыре кругом шла голова. Оглядываясь на ходу, он сперва шагом, потом припрыжку добрался до монастырских ворот и, не доложившись вратарнику, побежал по дороге в город.

– Куда?.. – охнул привратный монах, а послушника уже след простыл – только пыль клубилась.

То пешком, то бегом, с высунутым языком доковылял до Киева. За Лядскими воротами отдышался и похромал к княжьей Горе, к усадьбе тысяцкого Наслава Коснячича. Застал хозяина дома, за натягиванием сапог.

– Чего прибег? – скучно глянул боярин на громко дышащего послушника.

– Освободи хозяин, – хрипло взмолился тот, – от работы непосильной! Изнемогаю среди чернецов! Что хочешь буду делать, хоть в село на землю отправь, только в монастырь не ссылай!

Послушник бухнулся на колени и пристукнул лбом об половицу.

– Вон как тебя монахи обучили, Колчек, – усмехнулся тысяцкий и пнул обутой ногой холопа. – Пшел.

Холоп устремился в сени, второй сапог остался не надетым. На челе боярина сложились угрюмые морщины.

– Говори, от чего изнемог. Не поверю, будто у бездельных чернецов сыщется непосильная работа. А ежели и пригнули тебе спину работой, так на то ты и кабальный холоп.

– Да если б знал твою кабалу, хозяин, в жизни б не пошел к тебе ни за какие гривны! – стукнул кулаком в грудь Колчек, поднявшись. – Смилуйся, не вели больше быть доглядчиком у монахов! Все нутро горит, взвыть готов!

– В толк не возьму, отчего ты там угорел, – сердился Наслав Коснячич. – Чернецы к тебе злы? Голодом, жаждой томят?

– Добры, – мотнул головой кабальный раб. – И снедью не обижен – иные монахи вполовину меньше едят. Другим они томят!

– Да чем же?! – Тысяцкий весь подался вперед, цепко уставясь на холопа, послушничавшего по его приказу в монастыре.

– Чудодеяньем своим, – надрывно выкрикнул тот. – Нынче чернец Федор заставил бревна нерукотворно, бесовской силой переместиться с берега в обитель. Давеча мертвец в гробу ожил по велению пещерного монаха. А на прошлой седмице пришел из Киева прокаженный в гнойных струпьях. Богомаз Алипий разрисовал ему морду красками, замазал струпья и привел в церковь для причастия. Потом умыл его водой, какой попы умываются, струпья и отвалились от него. Чистый ушел, как младенец. – Колчек снова пал на колени. – Не могу этого больше терпеть, хозяин. Либо ума лишусь, а либо в Днепре утоплюсь, если не явишь милосердие!

– Хватит сопли размазывать! – прикрикнул боярин, разъярясь. – Я тебе для чего велел в монастыре жить? А ты мне тут… Чудеса не диво, их и волхвы творить умеют.

– Да не слыхал я, чтоб волхвы хоть одного мертвого оживили, – нагло заявил раб.

Наслав Коснячич бросил в него сапогом.

– О том, для чего послан в монастырь, имею вести, – увернувшись, сказал Колчек.

– С того бы и начал, – поутих боярин. – Говори, что вызнал.

– Прослышал от одного монастырского парубка, будто тот чернец Федор, который ныне юродствует и бесами повелевает, а прежде затворником под землей жил, обрел в пещерах некое сокровище. Будто бы и злато там, и сребро, и сосуды ценные, и будто чернец этот хотел с таким сокровищем выйти из монастыря да уйти в другую землю, там купить села и зажить богато.

– Известно, о чем эти черные вороны мечтают, – позлорадствовал тысяцкий, жадно слушая. – Дальше, дальше! Где те сокровища теперь?

– В пещерах и остались. Не ушел он никуда, монах этот. Другой чернец, приятель его, отговорил.

– А в котором месте закопано, кто знает?

Колчек сильно пожал плечами.

– Да разве ж кто скажет. Чернецы-простецы цену золоту не ведают, оно для них как грязь.

– Ну-ну, сказывай сказки, – молвил тысяцкий. – Видали мы таких бессребреников в рясах на пирах у князей. Еще узнал что?

– Не-а. И не хочу боле ничего вызнавать, – отрубил Колчек. – На село отправляй, хозяин, там отработаю тебе кабалу.

Наслав Коснячич сложил из пальцев кукиш и показал рабу.

– Видал? Будешь сидеть в монастыре сколько мне надо. Заупрямишься – велю тебя бросить в яму с крысами. А поможешь найти то сокровище – тебе долю выделю и кабалу твою порву, на волю пущу. Пошел назад, холоп!

Колчек уныло повесил голову, поворотился, а в дверях глянул на хозяина.

– В монастыре мое имя – брат Николай. Раб Божий.

Сказав сие, удалился с непреклонным видом.

15

В яркий